Литературная
мастерская

…Толя Сплошной заслонил собою солнце, по-зимнему мерцавшее навстречу прохожим на Фонтанке. Этот огромный, человек-скала, выглядел как обычно добродушно и грозно: именно так в русских сказках мне представлялся генерал, который «отец солдатам и гроза врагу». Эдакий – Врубелевский богатырь без коня. На его бородатом лице висело выражение умиротворенности – как и у всех мужчин, чьи габариты позволяют не уступать дорогу не только прохожим, но и не крупным автомобилям. Милитаристический облик (берцы, штаны хаки, бомбер и черная шапочка), воинственным пятном чернел на фоне белых оттенков наступившей зимы, когда даже воздух кажется бледнее обычного. Толя Сплошной смотрел прямо перед собой, на встреченный объект, и проходящим мимо было совершенно ясно, что объекту несдобровать – он явно зря попался на пути этому огромному человеку. К моему сожалению, на путях у Толи Сплошного стоял я…

Телефон укоризненно завибрировал, уперся мне в щеку и вывел из состояния сна. Я даже не стал смотреть на номер абонента, снял блокировку и подавленным зевком сказал «Алло» (получилось «А-а-а-лэ-э»).

- Ты хоть понимаешь, конь бессовестный – укоризненный тон Палыча в одно мгновение вернул меня во вчерашний вечер, и перед глазами пронеслось слайд-шоу «Лучшие моменты вчерашнего трипа». Я похолодел.

- Ты хоть понимаешь, конь бессовестный – то ли Палыч повторился для доходчивости, то ли я все еще висел на начале фразы и флэшбэк во вчерашний вечер случился одновременно с подъемом трубки – что закрыл себе вход в наше заведение навсегда?

Я откашлялся, и, прикрывая свой стыд напускным безразличием, ответил:

- Ну, я и так последнее время пытаюсь завязать. Так что заказанный вход в цитадель зла мне только на руку – я потянулся за сигаретами, которые почему-то лежали рядом с тем местом, где ночевала трубка – у моего изголовья. Обычно, сигареты не спят со мной в одной постели.

- Дурило, ты хоть понимаешь, что это был «мальчик» Толи Сплошного?

Прежде чем испуг или осознание испуга дошло до мозга, я успел удивиться и запутаться в образах:

- А кто такой Толя Сплошной? – на всякий случай спросил я, хотя надежда не услышать заранее известный ответ растворялась в груди аспирином.

- Толя - это здоровый бородатый дядька, что стоит у нас на входе – в голосе Палыча слышалось плохо скрываемое ехидство – мол, все-то ты знаешь и без меня, зачем переспрашивать?

-Палыч, он что – гей? – окаменевший от волнения язык выразил заискивающее определение, которое в повседневном разговоре я не употреблял. Видимо, инстинкт самосохранения решил, что толерантное обращение как-то улучшит мое положение. Кажется, на том конце трубки хмыкнули.

- Палыч, он что – реально гей?

- Ага, дорогой. И ты ему уже нравишься! Короче, к нам не ходи, да и Думская для тебя теперь тоже закрыта – по щщам ввернут. И это хорошо, если без аргументации – многозначительно добавил Палыч. Да, я тоже хорошо помнил, как из нашего общего друга сделали отбивную бейсбольными снарядами охранники одного из заведений Думской.

- Будь аккуратней, в общем – Палыч уже явно собирался повесить трубку, ограничившись предупреждением, но мою сонливость, похмелье и прочие издержки сняло как рукой и хотелось выведать все, прежде чем я останусь наедине со своими, мягко говоря, проблемами.

- Палыч, постой. Который из них был этим… «мальчиком»?

- Самый маленький, Витька. Из-за таких как ты, пора вводить круглосуточную охрану!

- А почему тогда, их выгнали вместе со мной? – память вынула упущенный сознанием фрагмент вечера: бармен Николай помогает кому-то из персонала вытолкать меня и обоих мальчуганов по лестнице на улицу.

- После драки выгоняют всех. Особо ретивых еще дополнительно могут ушатать на улице.

С чего ты их вообще дуплить-то начал? С теткой был, красовался?

- Нет, один, причем здесь тетки? Просто выпил лишнего. Слушай – я так и держал во рту незажженную сигарету; вытащил ее и смял в руке – если ты сможешь донести до Толи, что я вообще то не со зла…

- Мужик, ты Вите прижег ухо сигаретой, это что вообще такое? Мы же не во Вьетнаме, не наши методы. Ты думаешь - я не гомофоб? Я еще какой гомофоб. У меня даже скорее – гомофилия. Это не сворачиваемость мысли о том, что можно променять женскую грудь на небритую мужскую щеку! Но я приспосабливаюсь к современному миру. Ладно, попробуем урегулировать – Палыч положил трубку, не попрощавшись.

Джинсы висели на кухонном стуле. Я отыскал в заднем кармане зажигалку и наконец-таки закурил. Курил и бледнел, после каждой затяжки подолгу выдавливая дым между губ. Страх физической расправы был несравненно меньше того чувства стыда, которое я испытывал в данный момент. А точнее, все последние десять лет своей жизни.

Мой порог стыда уже давно имел отрицательный коэффициент.

Мой отец всегда говорил мне, что у меня характер провинившегося. Мол, я изначально считаю, что обречен на поражение, за какое бы дело я не взялся. Раньше мне казалось, что это потому,  что в детстве меня почти не хвалили – лучшими в глазах моей мамы всегда были другие дети. Это потом я вырос и понял ее метод – метод черного и белого учителя. Белый гладит по головке и убаюкивает похвальбой, а черный – муштрует как капрал из фильма «Цельнометаллическая оболочка». Такое учение не принесло результата. Как я понял еще позднее – у меня была слабая форма абулии, с симптомами нарушения волевого импульса.

Я так и не выяснил, чем она лечится, кроме психиатрической диагностики, а на такое я пойти не мог – не позволял опять же порог стыда. Через этот синдром я выносил в себе ген неуверенности. И эта неуверенность стала флагом, который я до сих пор нес в зубах.

Отсюда склонность к вредным веществам, особенно к алкоголю. Алкоголь хорошо помогает развить комплекс жертвы. Стоит только случится очередной моей пьяной выходке (незначительной для окружающих, но сохранившейся в моей памяти до наступления трезвости, потому что это все-таки «моя» выходка), как  мне уже отъявленно стыдно. Будто весь этот пьяный бред показали в вечерних новостях или он получил миллион просмотров на Youtube.

Самые приятные компоненты алкоголя успели выветриться из головы и уступили место отравленным частицам, которые вылезали из пор кожи или наносили удары по обоим вискам.

Я растворил в стакане витамин С, поставил чайник, достал кофе и снова закурил.

Мне предстояло напрячься и вспомнить события вчерашнего вечера, если я хочу и дальше бегать по просторам заведений любимого города. Или я уже не хочу?

Вчера было обычное утро начала недели. Навстречу мне по серому коридору (который мы прозвали «серой милей») шагал Илюша. За его спиной, из открытого проема неслось чье-то упорное бубнение. Там располагалось офисное пространство нашего отдела. Илюша пожал мне руку, прислушался, обернулся и повернул ко мне лицо с широченной линией улыбки.

- Слышишь голос? – он еле заметно мотнул головой в сторону отдела. Чей-то монотонный голос продолжал вещать – Это Корзинкин со мной разговаривает.

Корзинкиным звали нашего коллегу, который настолько любил собственные речи, сначала обращенные к кому-то, а потом и вовсе – в угол потолка или монитор, что отсутствие собеседника его ни мало не расстраивало. Даже наоборот, собеседник мог бы его прервать, а Корзинкин не жаловал, когда его перебивали.

- Кстати – Илюша понизил голос и сделал театральную паузу – с бонусами нас кинули. Ки-ну-ли. Пойдем покурим.

Если у меня и при приближении к офисному улью не было особого желания заходить внутрь, то теперь нежелание переросло в антагонизм. Мы спустились на четыре этажа вниз, и вышли во внутренний дворик. Рядом с местом, где мы прикуривали, упал пласт снега с крыши. Мы даже не вздрогнули.

- Понимаешь,  Анатольевна решила, что раз мы не выполнили план и не окупили затраты на нашу зарплату и прочую хню, то как бы и проценты с проектов не заслужили. Ну не коза ли?

Что я мог на это сказать? В голове каждого человека должно полностью, рано или поздно, сформироваться абсолютное отсутствие желания поддакивать. В моем детстве, таких называли прихлебалами. Поэтому, я продолжил тянуть дым из сигареты.

- Нет, ну как так-то? – Илюша смотрел на меня из-под очков, которые словно являлись продолжением его взгляда. Они ему очень шли, словно это не он выбрал их на витрине, а они – свалились ему в руки во время визита в салон оптики. Существуют такие вот изящные костыли для глаз, которые помогают пережить слабое зрение.

- А и собственно – зарплата до Нового года упадет только на карты, наличку раскидают уже после декады ужаса – Илюша имел в виду конечно же праздничную неделю.

А вот это действительно было плачевно. Потому что новый год предполагает подарки, ёлку, праздничный стол и остальные традиционные нахваты.

- В общем, по такому случаю, предлагаю положить на работу и пойти выпить в обед – Илюша докурил сигарету и бросил ее под ноги в снег.

Я не возражал, вот только выпивать, когда тебя лишили бонусов и части законной зарплаты – я все это уже проходил. Пьется-то всегда легко, но с горя особенно упоенно. А я кажется, сегодня в вагоне метро сформулировал мысль, что пора бросать пить. Но воспроизвести мысль и утвердиться в ней не одно и тоже. Поэтому, я не отказывался от Илюшиного предложения.

Корзинкин все еще бубнил, когда мы вернулись с перекура. Я сел за свой стол и огляделся. Офис как офис, столы, мониторы, календари, канцелярия, полнейший опен спейс. Да, и за такие условия содержания, мне не доплачивают за вредность – какое воздействие на психику оказывает такое пространство? Словно в туалете без кабинок.

Ни тебе бонусов, ни тебе зарплаты.

Обедать мы пошли к китайцам. В этой забегаловке подавали огромные порции за крошечные деньги. И действовала акция на алкоголь, в этот раз – на бренди. Илюша не прекращал сетовать по поводу безысходности нашего предновогоднего положения:

- Это все равно, что не дать отгул в день рождения. Или того хуже – не дать отгул на следующий день.

Выпитое довольно быстро зафиксировалось в районе переносицы, этанол зажал нужные струнки и уже вырисовывались интересные аккорды. Например, заявить в лицо начальнице, что она крыса. Хотя, это было бы не совсем честно – Анатольевна руководила только нашим отделом, но финансовые вопросы решали совсем другие люди.

В офис я вернулся воодушевленно потерянным – не хотелось ни работать, ни создавать видимость. Загипнотизированный монитором Корзинкин, сказал куда-то в сторону потолка:

- Опять где-то перехватили.

Илюша, который был моложе и горячее меня, открыл было воинственно рот, чтобы высказать Корзинкину свое мнение по его мнению, но тут зашла Анатольевна и объявила собрание. Отдел стал сползаться в переговорную комнату. Анатольевна очень развернуто пересказала всем то, что Илюша уже успел кратко мне изложить. Илюша всегда узнавал все раньше остальных. Наверное, в силу того, что его единственного интересовало собственное будущее в компании, а так же прогресс самой компании на рынке. И он не стеснялся спрашивать начальство напрямую. Я так не делал никогда. Опять же, в силу того, что я не мог претендовать на какие-то бонусы, так как мне было совестно – я часто именно создавал видимость труда. И хотя мне никто прямо об этом не говорил, мне чудилось, что все про все знают. Так что, если бы я начал качать права, меня бы тут же поставили на место. Естественно, это был просто мой паморок – что все догадываются о моих тайных страхах и всегда имеют наготове доказательства моей несостоятельности.

То есть если мне выплачивали премии, я был рад, но задняя мысль все равно вырисовывалась такая: «Я не сделал ничего сверхъестественного, я вообще все делал левой ногой, а они прощелкали это». В таких случаях я не знал, радоваться мне или горевать.

Анатольевна так же объявила, что все-таки попытается выбить из руководства бонусы за проекты, но все понимали, что надежда на это - удел планктона. А считать себя таковым не хотел никто. По окончании собрания у всех присутствующих синхронно пикнули телефоны – на карточки свалилась часть зарплаты. Это немного подсластило пилюлю.

После собрания я, стараясь не дышать ртом, отпросился у Анатольевны до конца рабочего дня. Снял в банкомате наличность, приобрел в магазине бутылку, и израсходовал ее всю, пока шел по набережной. Стоило остановиться и подумать – а куда я собственно иду? Не в глобальном смысле, а хотя бы сиюминутном -  вот прямо сейчас, куда я иду?

Мимо проезжали дорогие иномарки, и я с завистью глядел на людей, находящихся в них.

И испытывал чувство неловкости – почему я не такой? Не в смысле – почему они, а не я? – а в принципе – почему у меня не возникает желания заработать на такой драндулет?

Вспомнилась фраза Корзинкина, брошенная Илюше:

- Вот ты все паришься, пытаешься там заработать, здесь заработать. Нужно богатеть, а не зарабатывать.

Не помню, что ему ответил Илюша, но именно эта фраза заставила меня размякнуть на набережной окончательно. Я закурил, глядя на промерзшую Фонтанку. Огляделся. Прямо через дорогу призывно висела вывеска заведения, где Палыч работал администратором.

Понедельник, там, скорее всего никого нет, а значит можно напиться в тепле и возможно даже забыться.

Внутри было безлюдно: пара мальцов на танцполе, пара хипстеров у бара, немного девчушек на диванах. За барной стойкой плавал упитанный торс бармена Николая. Он и шейкер в его руке тряслись в такт музыке. Николай сделал мне приветственный жест, я сошел со ступенек и направился к прилавку. Мы пожали руки, и Николай оперся на прилавок локтями:

- Давненько тебя не было. Хотя, это меня давненько не было – Николай расслабленно улыбнулся – по Европе катался. А ты где пропадал?

Ну вот, он катался по Европе, а я сидел в жопе. Но Николаю я позавидовал по дружески, или как мужчина мужчине – мол, молодец, старик, так держать. Но в глубине души расстроился.

- А я отчаянно боролся со скукой. И безденежьем. И никого из них не победил. Поэтому, на второе я забил. А с первым – лучше бороться здесь.

- Похвально – серьезно глядя на меня, кивнул Николай – А у нас вот сэндвичи фирменные появились. Угощайся. Закусывай.

Николай не любил, когда люди приходили к нему на аудиенцию поддатыми. Предпочитал, чтобы гости начинали выпивать у него. Он с удовольствием смешивал и наливал коктейли на любой вкус, чтобы прихожане уходили довольными. Николай действительно любил свою работу. Я знал его больше десяти лет, и за это время он ни разу не работал кем-то еще, помимо бармена. А барменом он был классным – как показывают в кино: тот самый человек за стойкой, который лучше тебя знает, что тебе нужно сегодняшним вечером.

Я согласился на сэндвич, заказал чистого алкоголя и остался сидеть за стойкой. Николай переместился в другой угол прилавка. Музыка звучала слишком громко - слишком громко для понедельника. Но выпитое за день позволяло отрешиться от внешних раздражителей, педалируя внутренние.

- Какие же вы суки! – полушепотная ругань – ведь отдаешь работе драгоценные часы юности, а что взамен? – а взамен тебя обсчитывают! Вjobываешь как гастарбайтер, а у тебя перед носом разводят руками. Работать, чтобы жить на самом деле ничуть не лучше жизни ради работы. Жизнь-то закончится, а работу продолжит следующий. Заменят как сточившийся подшипник.

Конечно же, я врал себе, как и всегда по пьяной лавочке. И сам прекрасно это понимал, но ничего поделать не мог – очень уже хотелось громких фраз и патетичных выводов.
 Николай вынырнул из-за своей баррикады и поставил передо мной новый снаряд, для профилактики внутреннего сопротивления. Я залпом выпил свою порцию.

Со стороны танцпола послышались восторженные окрики. Я обернулся вместе с вращающимся стулом и присмотрелся. Два молоденьких мальчугана, не более двадцати лет от роду, выделывали пируэты, жеманно улыбаясь друг другу и стараясь привлечь внимание остальных своими телодвижениями. Я был удивлен.

- И давно к вам такие ходят? – я сделал ударение на слове «такие», доверительно обращаясь к Николаю.

- Вот что, старик – Николай по отечески положил мне руку на плечо – мой тебе совет – допивай и баиньки. Завтра рабочий день.

- Да я в порядке, правда. Плеснешь еще? – я снова повернул стул к бару – И я действительно потом соскочу.

Николай вздохнул, и, не глядя, достал из-за спины бутылку. Налил мне, потом себе, чокнулся, выпил и снова уплыл в сторону. Я достал телефон -  проверить, был ли я кому-нибудь нужен за это время. Естественно, нет.

Активировалась опция «Какое мне дело до вас до всех, а вам до меня?», снабженная алкоголем. Пора было прекращать это самобичевание. Слева от меня снова послышались возгласы. Я повернулся в ту сторону. Мальчуганы бросили двигаться под музыку и шумно, вразнобой, заказывали через Николая напитки. Заказывая, они ненавязчиво сжимали губы уточкой, когда Николай отвечал, что нет – это он не может, а вот этого вообще у него не бывает.  Мальчики призывно оглядывались в поисках поддержки – как же так, и этого нет! Я старался не поймать их взгляда, присматриваясь к девушке на месте диск жокея. Девушка не поднимала  глаза выше барной стойки и живота Николая. Поймать ее взгляд было невозможно. Оставалось смотреть внутрь себя. Но там ничего не было, кроме агрессии и раздражения. Непривлекательность вечера набирала обороты и хотелось бузы. Даже в таком состоянии я осознавал – не следует этого делать, не надо бузить. Я ухватился за свой стакан и выпил его залпом.

Добавочное опьянение наступило мгновенно и сковало глаза – я почти не различал очертания предметов за чертой барной стойки. Чтож, так тому и быть, закуриваем и включаем автопилот, решил про себя я, бросил сигарету в рот и крутанулся на стуле. И наткнулся на кого-то коленями. Поднял подбородок с груди, тот в кого я врезался почему-то присел. У меня не было сил снова опустить голову (о том, чтобы действовать просто глазами и опустить взгляд не могло быть и речи). Так что я посчитал, что мне померещилось. Я готов был оттолкнуться от сиденья и попытаться встать, как откуда-то снизу вынырнуло довольное лицо одного из недавних мальчуганов. Лицо улыбалось, а потом склонилось в сторону, как делают пристально смотрящие собачонки. Лицо немного приблизилось. Я выдохнул в него дым. Лицо отстранилось и молвило:

- Эй, ты чего такой?

Я все-таки оттолкнулся ногами от подножки стула, и вяло собранным кулаком стукнул лицо в подбородок. И по инерции полетел на пол вслед за взмахом руки. 

Хорошо, что я помню хотя бы это. Похмельное одиночество приблизилось вплотную. Собрав по квартире запачканную одежду – где я успел так вымазаться, оставалось загадкой – я бросил ее в корзину для грязного белья. Огляделся в зеркале – ни ушибов, ни царапин. Только ссадина на костяшках правой руки. Потом я вспомнил, что сегодня будний день. Нужно было набрать Анатольевну и отпроситься. Сгорая от стыда. Потому что придется говорить неправду. Это несложно – говорить неправду. Поверить просто, а вот изъясняться неправдой – нелегко. Поэтому первым делом я набрал номер Илюши, он почти сразу взял трубку:

- Если ты паришься, что сейчас 11 утра, а тебя еще нет в офисе, то забей – Анатольевны сегодня тоже не будет. Она укатила на встречу, в Выборг. Нет, она, конечно, сказала, что постарается вернуться, но верится с трудом – Илюша скороговоркой выдал мне информацию, опередив все мои вопросы. Я попросил держать меня в курсе, если что, и попрощался.

Нужно было чем-то себя занять, чтобы заблокировать совесть. И страх. Расправа неминуема, Толя Сплошной скорее всего уже вычисляет, кто я и с чем меня поджарить. Надо идти с повинной, другого выхода нет. Или не идти, дождаться, пока Палыч все разрулит? Скоро в этом городе не останется человека, которого я бы не обидел. И мест, куда меня будут пускать, не сверяясь с ориентировками персон нон грата.

Проблема так же состояла в том, что меня еще ни разу в этой жизни как следует не били. Драки и стычки, конечно, случались, но так, как мог сломать меня одной левой Толя – никогда. Вспомнился, почему-то несчастный негр из фильма «Детки» - его втоптали в асфальт. На смену негру пришел образ парня из «Фабрики Футбола». По коже пробежали разряды тока. Мне было необходимо абстрагироваться.

Я занялся ручной стиркой, чтобы убить больше времени. Вытащил с балкона тазики, стал комплексно замачивать вещи. Палыч не заставил себя долго ждать. Слова его были не утешительны:

- Значит так. К нам вообще не ходи – Толя зол, очень сильно зол. Все бы ничего, с всякими бывает, но ухо, прижженное сигаретой – это перебор. Если бы не это, то все решилось бы полюбовно. А теперь нет. Видимо, тебе придется подождать, пока все не поуляжется. И еще – Женя тоже тобой недоволен. Собственно, как и Николай. Мне высказали, цитирую: Все тут свои, все всё понимают, все дружелюбны, но вести себя надо культурно. Так что возьми, напиши Жене, что ты перекрылся по резону, не знаю там, скажи – с девушкой расстался, понял?  - я понимал. Женя был соучредителем заведения.

- Далее, напиши Николаю – он серчает. Ты его таким поведением тоже разобидел. Вообще, ты конечно дурень. Ну да ладно. Так вот, схема такая – наш коллектив – это одна большая семья, и никто никого в обиду не даст. Поэтому, нужно получить Женино прощение. Но это в любом случае  - карантин. Минимум – на месяц. За это время, Толик про тебя забудет. Пока вот такой вот расклад. – Палыч откланялся в трубку и предложил самое нелепое, что вообще можно предложить – зашкериться и бодриться.

Такой вот был расклад. И он меня категорически не устраивал. Вспомнился сериал «Бригада» - Безруков в одно лицо идет на разбор к пацанам с лютыми русскими лицами. В кино все закончилось чин-чинарем. А как будет в жизни? Если я приду к дверям заведения и откровенно все выложу Толе, извинюсь, то он пожмет мне руку и скажет «Все правильно сделал»? Сомнения  (идти / не идти) терзали меня до наступления сумерек.

Все это время я разгонялся коньяком. Коньяк был дешевым и мерзким, но для снятия тревоги подходил вполне. Когда бутылка кончилась, я влез в ботинки и куртку, и поехал на метро в центр города. Маршрут я выбрал такой же, как накануне вечером – через пятиугольник, по Ломоносова, через мостик, по Фонтанке, через Невский и далее, далее.

На место казни. По дороге я заскочил в рюмочную и остограмился. Настроение было боевое - я агрессивно поглядывал на прохожих, и мне казалось, что они сторонятся меня. Прохожие действительно меня огибали, как чумного – у меня был осоловевший вид.

 Толя Сплошной заслонил собою солнце, по-зимнему мерцавшее навстречу прохожим на Фонтанке. Этот огромный, человек-скала, выглядел как обычно добродушно и грозно: именно так в русских сказках мне представлялся генерал, который «отец солдатам и гроза врагу». Эдакий – Врубелевский богатырь без коня. На его бородатом лице висело выражение умиротворенности – как и у всех мужчин, чьи габариты позволяют не уступать дорогу не только прохожим, но и не крупным автомобилям. Милитаристический облик (берцы, штаны хаки, бомбер и черная шапочка), воинственным пятном чернел на фоне белых оттенков наступившей зимы, когда даже воздух кажется бледнее обычного. Толя Сплошной смотрел прямо перед собой, на встреченный объект, и со стороны было очевидным, что этому объекту несдобровать – он явно зря попался на пути этому огромному человеку. К моему сожалению, на путях у Толи Сплошного стоял я.

Домой я приковылял в темноте. Я пытался поймать машину, но водители предпочитали не подбирать такого мерзкого пассажира. Не смотря на то, что лицо и руки я вымыл в баре «Продукты», куда меня любезно пустили из чувства сострадания – даже сквозь все эти кровоподтеки, на моей физиономии читался стыд собственного облика. А может, бармен, которого я знал в лицо, тоже меня узнал и сжалился. Почистившись в раковине как голубь, я вышел на улицу и двинулся в сторону дома. Только выйдя на московский проспект, я сумел таки поймать хачтакси, с водителем, который ничем не брезговал. Постарался прошмыгнуть быстрее, чтобы не встретить никого из соседей на лестнице, со второго раза попал ключом куда надо – оба глаза слезились, а руки еще мандражировали. Первым делом заглянул в зеркало в коридоре прихожей. Ротовая полость втиснулась над подбородком лопнувшей сливой. Арка левого глаза уплотнилась козырьком гематомы. Над виском зияла бордовая клякса. Я опустился по стенке на пятую точку и отключился.

Во сне ко мне пришел Корзинкин. Он присел на корточки передо мной, посмотрел мне прямо в глаза и сказал голосом Йоды:

- Без скандала не можешь ты??

- Что??

- Правильно поступил Ты – Корзинкин вернул обычную манеру речи -  Если бы ты не встретил его на набережной, то столкнулся бы у дверей заведения. Знаешь что? Ты поступил как мужЫк. То есть сначала ты поступил как чмо. А потом исправился.

Он протянул мне руку с открытой ладонью, на которой лежал мой телефон.

- Тебе звонят. Ответь.

- Мужик!!  - голос Илюши был бодрым как у сотрудника бухгалтерии, прыгающего в мешке во время очередного корпоративного тимбилдинга – приезжай скорее! Нам таки дадут бонусы! Анатольевна их выбила! Ииииии-хаааааа. Ты рад?

- Как дегенерат. Скоро буду – сказал я и повесил трубку. Оглядел одетого себя.

Надо было собираться: найти чистые джинсы, свежие носки и что-то натянуть на торс. Понятное дело, что ни один наряд в мире (ну разве что кроме женского корсета и чулок в сеточку – такой травести-кабаре) не смог бы оттенить мой ушибленный фейс. Но мне совершенно не было стыдно. Ничто в данный момент не смогло бы меня смутить, вогнать в краску или взволновать. Я еще раз посмотрел на себя в зеркало – родимые пятна мешков под глазами, вскрывшийся бутон рта, запекшийся узор на лбу. Нет, ровным счетом ничего страшного. Просто сильно побитый юноша, не вызывающий жалости.

Преодоление собственных страхов делает меня Человеком. Причем часто, страх физической расправы наносит гораздо меньший урон, чем страх неминуемого будущего. Но начинается все с «физики». Как я уже говорил, меня ни разу не закатывали в асфальт. Видимо, чем раньше это происходит (у таких вот невротиков), тем лучше. Но определенно полезнее отовариться как можно скорее, желательно до того возраста, когда ты еще можешь отлежаться дома и выйти с новыми силами через неделю. Я был лишен этого урока в детстве. Нужно наверстывать упущенное.

Оказывается, коэффициент порога моего стыда прямо пропорционален коэффициенту моего вознаграждения. Это своего рода та самая похвала, которой мне вечно не хватает. Если ее компенсировать после каждой вспышки совести, то я могу навсегда избавиться от вечного стресса  неудачника. Мне физически необходимо выходить на ринг после каждой выходки. Я должен ответить за все. Избавление от проклятия виктимности произойдет не сразу, но комплекс жертвы изгоняется тем же инструментом, от которого и появляется. Кнутом поувесистее, да по заплаканным векам.

У меня не настолько твердый характер, как бывает у бедных, но гордых людей, которые переносят тяготы стоически, не стыдясь собственного положения, по крайней мере, на людях. Я не чувствую собственного характера. Как в мультфильме «Остров сокровищ»: характеристика на одного из пиратов – характер отсутствует.

Но зато теперь я знаю, как с этим бороться.