Работа

Всё включено

Павел Бурин Павел Бурин
5
( 2 голоса )
29 сентября в 14:00
 

Вроде бы знакомый квадрат у дома, где живу: Сбербанк, остановка с цветочным ларьком, шоссе. Пасмурно, слякотно и страшно. Я не помню кого здесь дожидаюсь и что пугает тоже не могу понять.  Смотрю на развешанные за ларёчными стёклами венки и корзины в чёрно-золотых лентах, на ползущие мимо автомобили и кажется, вот-вот догадаюсь, но причина ускользает.

Из-за того, что машины подолгу и синхронно гудят, обычный для этого участка затор похож на процессию. Это водители не друг друга подгоняют, это какой-то ритуальный вой над шоссе. Будто прощаются с кем, или наоборот, кого-то зовут. Тоскливый гуд обрывается по невидимой отмашке и тогда в тишине слышно ритмичное шарканье, похожее на старческую маршировку: ширх- ширх, ширх- ширх. Потом опять вой. И снова - ширх- ширх. От такой музыки хочется бежать, но не получается. Попытавшись, я валюсь на спину, на жухлый газон и уже не могу встать даже на четвереньки, такая тяжесть в теле.  Ворочаюсь на спине, выгнув шею смотрю вперёд и, наконец, понимаю, почему страшно.

Над  дорогой расставил суставчатые ноги огромный скелет в плаще с капюшоном. Из-под капюшона видны зубы, костяные скулы, и курносый обрубочек между ними. У скелета метла, она мерно гребёт машины, пешеходов и сметает их в придорожные кучи. Попавшее под метлу перестает быть живым - автомобили ржавеют и корёжатся, как горящая бумага, люди трупно раздуваются, чернеют. Я в ужасе пытаюсь отползти, но скелет это замечает и, переложив метлу в одну лапу, другую тянет ко мне. Костяные пальцы сжимают мои плечи и я ору, жалко, визгливо, ничего не стесняясь. Я по-червячьи выкручиваюсь, хочу уползти в землю. Земля тёплая и там почему-то спасение, я натягиваю её на себя, но скелет не отпускает, тащит меня на холод и бормочет:- Ну ты что, кися, ты что?

 

- Ты что, кися? – надо мной припухшая Катина мордочка. В заспанных глазах беспокойство за любимого мужчину. Мужчина медленно возвращается в реальность, тянет одеяло на голову, вздрагивает от автогудков и шарканья дворницких мётел за окном. Сообразив, что это слишком ранний звук, вглядывается в мерцающий на столике циферблат. Так и есть, начало седьмого только.

Через пару минут сердце перестаёт прыгать и кошмар, от которого можно было и поседеть, вспоминается уже как аттракцион. Хочется вернуться и досмотреть, что там дальше. Но Катька не даёт уснуть. Она показывает, как жалобно я скулил, как смешно сучил ножками и просит рассказать о сне. Умильно хихикает, подкручивая мне грудную шёрстку: - Ты так пищал, будто не кися, а собача. Кто мою собачу обижал? Почему она плакала?

Она шутит, а пальчики, между тем, бегают уже по моему животу и спускаются ниже. Это совсем некстати. Нет у меня сейчас расположения ни к игривым разговорам, ни к чему другому. Я поспал всего часов пять. И до этого неделю не высыпался. А между тем сегодня суббота. Я убираю руку девочки со своего паха и поворачиваюсь к ней спиной. Пусть приснится любой ужас, но раньше одиннадцати я не встану.

 

Проспал почти до двенадцати. Катька, отзеркалив мою позу, повернулась к стене. То ли дремлет, то ли притворяется, ждёт, чтоб её подомогались. Уж так сложилась за четыре года, которые мы вместе: если мне что от подруги нужно, я пристраиваюсь к её телу в любое время, да и всё. А Катерина свои желания проявляет более деликатно - прикосновениями, вздохами, смешками. И получив отказ, во второй раз ни за что не попросит и даже не намекнёт. Будет кротко дожидаться моих приставаний. Запасы смирения, впрочем, у неё небезграничны. Если сексуальная пауза затягивается, Катька мрачнеет, приступы нежности сменяются злобой. А я ведь к ней отношусь тепло и скандалы не люблю.

Но хоть с последней нашей близости прошло дней восемь, не тянет меня чего-то на инициативу. Лениво мне как-то. Лучше я девушку иначе порадую в общий выходной.

Я придвигаюсь к Кате и осторожно, чтобы не нафантазировала лишнего, поглаживаю плечико. Судя по тому, как быстро она переплела ножки с моими и прильнула попой, моего пробуждения давно ждут. Немного полежав в обнимку, предлагаю план на сегодня: завтракаем в кафе, потом шопинг, потом в кино можно, или в театр.

Она целует меня в лоб, перекатывается на край дивана и, спрыгнув, бежит к ванной. Ну, вроде бы всё в порядке, не обиделась.

С обещанным культпоходом, правда, свои трудности. Мы давно хотим машину поменять и, чтобы ускорить процесс, твёрдо решили годик пожить экономно.  Кафе или клубы не чаще раза в месяц. Походы за новыми шмотками только перед праздниками. В этом месяце лимит развлечений уже исчерпан, между прочим.

Прислушиваясь к душевым плескам, я высчитываю предстоящие расходы. Кафе - ладно, а с шопингом, пожалуй, погорячился. Это ж известное дело, даже если оговорим объём покупок, всё равно выскочим за него. И отказать девушке в капризах будет ну никак нельзя, раз уж сам предложил пробежать по магазинам. Это уж такое будет жлобство… С другой же стороны, облюбованная нами красная, лоснящаяся Тойоточка Версо, к которой мы столько месяцев подкрадываемся, лаковыйзапах которой уже иногда чувствуем, сегодня откатится от протянутых рук. Пусть совсем немного откатится, из видимости не исчезнет, а всё-таки обидно.

 

Надо было, не лениться, а выполнять свои мужские обязанности, вот что! Оно и теперь ещё не поздно. Может поскрестись в дверь ванной, с предложением потереть спинку? Или дождаться конца купания и завалить влажную девочку на диван? Потом, отдыхая от яркого приступа, пошептать в ушко о «как нам хорошо» и «может быть, никуда не пойдём?».

Всё это можно, только тяжело. Чтобы сбить развлекательно-шопинговую программу в женском мозгу, одним припадком страсти, точно, не обойдёшься. Значит, будут второй и третий разы и семейный завтрак, переходящий в ужин при свечах, и ностальгические разговоры, и Катькины танцы в красных чулках и костюме медсестры, и её поползновения на четвёртый секс.

Танцы эти погружают меня в уныние, честно говоря. Они начались год назад, как сюрприз к моей днюхе и с тех пор повторяются при удобном случае. Девушка уверена, что балует и поощряет меня таким образом. Она читала в психологических книжках о пользе ролевых игр и думает, если я люблю порно-сюжеты с медсёстрами и училками, значит должен зажигаться и от неуклюжих домашних постановок. Объяснить, что прелесть порнухи не только в униформе, но и в разнообразии спрятанной под ней плоти, и в блядовитости актрисьих мордочек, Кате, понятно, нельзя. Попросить её не танцевать, тем более. Да и три-четыре раза в один день, для меня напряг.

Значит, всё-таки, шопинг. Ну ладно.

 

 Катька перед зеркалом крутится, я на улице курю.

У подъезда дворничиха набивает чёрные кули опавшими листьями. Рядом с ней напарник, укладывает груз в тачку и отвозит куда-то недалеко за угол. Он, наверное, муж, а может и брат, но нельзя исключать что и сын. У этих смуглых, сухих коротышек трудно определить возраст. Да и пол их понятен только потому, что женщина всё время жизнерадостно пищит в сторону напарника, а тот откликается пореже, более низким тембром. А так… Две фигуры в чёрных штанах и куртках, с оранжевыми жилетками поверх. Из-под чёрных шапочек  видны одинаковые толстые скулы и короткие задранные носики. Не знаю, какой они национальности. Азиаты. Я их условно называю таджиками. Хотя, таджики, кажется, не такие монголистые?

Но, какая разница. Восток.

Докурив, отщёлкиваю бычок под ноги дворничихе. Пара быстро поворачивает головы, как прибор, отреагировавший на пульт и так же быстро отводит узкие глаза. Мужик поднимает брошенное и кладёт в тележку. Пока Катька собиралась, туда отправился ещё один окурок и жвачный шарик, завёрнутый в фольгу. Но это пока я один. Моя девочка такие жесты считает хамскими и при ней я бы дошёл до урны. А так, не хочу напрягаться. Тем более, что ничего оскорбительного в моём поведении нет. Да и «таджикам» нормально. Мы, в сущности, так общаемся. Другая форма контактов между нами затруднительна, да и не нужна ни мне, ни им.

 А как ещё общаться с пылесосом или кофемолкой? Включил - поздоровался. Выключил – пожелал доброго сна.

Мне нравится наблюдать за азиатами. В них есть красота хорошо отлаженной механики. Причём не современной, упрятанной в гладкие цветные чехлы, а той, что работала лет сто назад, всяких зингеров, ремингтонов, максимов и наганов. Та чёрная, промасленная техника была похожа на анатомические препараты. Жилы, суставы – всё наружу. Никакого дизайнерского жирка, никаких цветастых одежд. Голая функциональность. Видно как ходят поршнии крутятся шестерёнки. Где сейчас можно любоваться таким? Только в старых домах, где через сетку видно как лифты ползут и вот, на улице, когда азиатские дворники двигают воронёными конечностями.

                                        

Вышла, наконец, любовь моя. Вся как вызов пасмурному небу. Розовые сапоги, очки в розовой оправе, на сумке болтается розовый Тeddy. Празднично пахнет, хватается за мою руку и начинает её мотать вперёд-назад. Привычка. Рассказывала, что папа её в детстве так водил. Со стороны, конечно, глупо выглядит. Девушке под тридцать, мне сильно за. Даже дворники заметили. Она в нашу сторону что-то весело пропищала, он обернулся. Пробежал взглядом по нашим  летающимладоням и хехекнул. Не нам и не над нами а так, в подтверждение какого-то своего знания. Ноздри дворников задрались ещё выше, зубы оголились. Всё длилось пару секунд, но я остановил раскачивания и вынул кисть из Катинойладошки.

- Кися, ты что?

За розовыми очечами набухает плаксивое недоумение. Это у нас быстро. И я научился легко такие настроения гасить. Главное – объяснить причину обидного действия. Ну, допустим, рука у меня могла затечь. Или зуб заболел. Катюха – девушка добрая, из дочек в матери переключается на раз. Другое дело, что сейчас мне ничего придумывать и не нужно. Меня и вправду замутило. Не знаю почему. Как-то всё вместе: острый осенний воздух, шорох сгребаемых листьев, оскалы под курносыми обрубками.

- Ты что, Кися?

- Не знаю, дежавю… У тебя бывают дежавю?

Дежавю – тема богатая, её можно долго мусолить. Что мы и делаем при ловле такси и в дороге, и даже в кафе не можем остановиться.

 

Люблю всякие общепитовские подарки. Ещё с тех мохнатых времён, когда в столовых  нарезался бесплатный хлеб, а рядом с перечницей и солонкой стояла горчичница в жёлтых потёках. Сегодня же, мне особенно симпатичны пиццерийные судки с маслом и уксусом и конфетки «Му-му», которые раздают в одноимённых кафе. Микроскопическая, а всё-таки радость.

И вот сейчас меня попытались этой радости лишить. Конфетное блюдце под рукой кассирши пустое, отсчитав сдачу, она даже не вспоминает об угощении. Раньше в этих заведениях можно было конфеты горстями набирать, потом распределение перешло в руки кассовых девчонок, которые стали дозировано бросать лакомство на поднос, а теперь, значит, вот так. Конфетка - мелочь, но ведь приятная мелочь и притом заложенная в стоимость обеда. Раз нет на блюде «коровок», значит кто-то их спёр. Не у заведения спёр, а у меня.  И видит Бог, только после этого воровства я отмечаю, что из-за кассы мне улыбается плоское скуластое личико, а колпаки и халаты раздатчиков кажутся особенно белыми из-за их смуглоты. А дальше, в припадке прозорливости, я вижу как эти мальчики и девочки тоскуют по оставленным в далёких кишлаках семьям, как ежемесячно переводят им доллары и шлют посылки с гостинцами, и как, получив такую посылку, провяленный солнцем аксакал созывает к себе бесчисленных внучат и родственников на чаёк с русскими диковинами. Заскорузлые пальцы дехкан с трудом разворачивают карамельки. Голые дёсны старцев мнут тягучую начинку. Младенцы, набив щёки, пускают коричневую слюну и рвут друг у друга фантики с улыбчивыми бурёнками…

- Девушка, а что с конфетами?

Кассирша что-то пищит в адрес раздатчиков, один из них убегает от стойки и вернувшись насыпает тарелочку с горкой. Азиатка бросает нам на подносы по «коровке», а я беру ещё две жмени. И очередной за нами делает так же. Тарелка быстро пустеет. Ну и ничего, обойдутся халвой аксакалы.

 

Катька слегка застеснялась. Ей не нравятся набранные горсти. У меня принципы, а у неё комплексы. Поэтому у кассы она отворачивалась, по дороге к столику держалась от меня на шаг дальше чем нужно. Но за столом всё вроде разглаживается. Потому что перед нами утиные ножки под апельсиновым соусом и Пожарские котлеты, и четыре вида десертов. Плюс – вино для неё и водочный графинчик для меня. Хорошо сидим, грех ссориться.

Но после еды  меня тянет покурить и с этого всё начинается. Обычно девушка спокойно принимает мой дым, а здесь чего-то наморщилась.

 - Кись, до улицы бы не дотерпел? Здесь не курят.

На самом деле курят, несмотря на запретительные таблички. Может немного скрытно. После затяжки прячут сигарету под столиком, а я только что бросил окурок проходящей смуглянке на поднос с грязной посудой.

- Это неуважение.

- К кому?

- Ко мне, к персоналу. Вообще к людям.

- Ты моя холёсая…

Я осовевший и добрый, после обеда. Мир сейчас крайне симпатичен и мутить его спорами не нужно. Я хочу ласково подёргать Катю за носик, но она отклоняется и я задеваю стакан с киселём. Щёлкаю пальцами ближайшей чернушке, чтобы вытерла стол и это щёлканье будто искру на Катерину высекает. Она начинает холодным тоном, а голосок уже дрожит.

- Ты нарочно хамишь? Ты самоутверждаешься так, да?

- Кать, отдыхай. Они делают свою работу. Нормально всё.

- Каждому своё, да? Тебе нравится их унижать. Ты расист, да?

 

Беда в том, что Катя воспитывалась в небогатой интеллигентской семье и полна предрассудков. Выросла бы в пролетарской среде, быстро бы всё о жизни поняла. Повезло бы родиться у состоятельных родителей, пропиталась бы декадансом и здоровым цинизмом. А ей достался худший из вариантов. Папа инженер, мама учительница французского в школе. Оба ещё и «демократы» горбачёвских времён. В застольях любят Галича попеть с надрывом. Мусор, которым они нафаршировали дочку, я до сих пор вычищаю.

Вот, пожалуйста, «расизм» выскочил. Ещё бы права человека вспомнила. Ну что за пошлость.

- Катерина, расслабься. Здесь не концлагерь. Всё оплачено.

- Да сколько ты там заплатил! Ты же даже чаевых никогда не оставляешь.

-Главное, ты оставляешь за двоих. И на чай, и на шаурму. Чтоб не голодали бедные равшанчики.

 

Это я уже свежую болячку ковырнул со зла. Недавно на автомойке Катю умилили два маленьких  гастарбайтера в синих комбинезонах. Показались ей похожими на сериального комика. Смеялась: равшанчики, равшанчики …  Умиление не прошло даже после того, как равшанчики насчитали ей дополнительную плату за «воск» и мойку лобового стекла. А пропажа нетбука обнаружилась позже и конечно вызвала истерику. Да и сейчас, после напоминания, губки задрожали. Спохватившись, я меняю тему, говорю о том, что обслугу не надо баловать, что она уважает твёрдую руку…

Катя пытается удержать холодок, хотя горлышко вибрирует и рот кривится.

-  Фрейда, всё-таки, рано списали,- цедит она, - импотенты и должны говорить о твёрдости. Это у них любимое словечко. Да, кися?

 

Я наблюдаю за уходящей. Розовый мишка, прыгает в такт розовым сапогам. Господи, сколько говна у неё в голове!

 

 Не, ну про чаевые она права. Действительно, не подаю азиатам. Не из жадности и даже не из принципа, а из трезвого расчета, что ли. Не платят же чаевые, отдыхая по «олл инклюзив». Разве только за дополнительные развлечения. Или уж в самом в конце, покидая номер, можно несколько долларов оставить персоналу. А так, ни официантам, ни аниматорам, ни велорикшам, раскатывающим по территории отеля, платить не за что. Вы купили их труд оптом и наслаждаетесь. Дополнительная плата не то что нецелесообразна, она бы означала порчу системы. Как подтекающий кран, или прибор жгущий лишнюю энергию.

С «таджиками» у нас всё именно к олл инклюзиву идёт. Мы купили их оптом, может дороговато. Наверное переплатили. Но что ж теперь сделаешь. Договор подписан, а что мы не вчитались в мелкие буковки под ним, так это дело обычное. Винить некого.

И придраться не к чему. Таджики свою часть контракта выполняют добросовестно. Ухаживают за нами. Строят дома, пакуют товары в магазинах. Трут мозоли и красят ноготки нашим женщинам. Помогают им в абортах и облучаются в рентгенкабинетах. Сметают волосы в парикмахерских и подают плевательницы в стоматологиях. Они допущены к самым интимным процессам, но мы же ничего о них не знаем.

Мы не знаем, что они потом делают с вырванными зубами и вырезанными зародышами. Может, выбрасывают, а может, передают в свои подпольные лаборатории для извлечения генетической информации. Может, везут срезанные волосы и ногти на свалку, а может жгут их под наговоры и звон тибетских колокольчиков.

Мы не знаем, кормят они нас в ресторанах или откармливают. Носят на руках или тащат, как муравьи гусеницу. Они, как правило, вежливы и даже ласковы. Но это ласковость кобеля перед течной сукой. Кобель повизгивает и облизывает, чтобы взобраться.

Мы не знаем их языка и не различаем их лица. А они русский худо-бедно знают и легко могут нас отличить, хотя бы по разнообразной одежде и причёскам. Поэтому слежка за любым из нас далась бы им легко. Два-три таджика просто меняли бы униформу, следуя за выбранной жертвой. То прикинулись бы заправщиками, то дворниками, то официантами. Тёрлись бы рядом, подслушивали, подглядывали. Открыто перекликались бы, по-своему. И кто бы их узнал?

Да наверное и трутся. И не узнаём.

 

Катьки нет, ограничений нет и я беру ещё триста водочки с минимальной закуской. На такой стадии благодушие уходит, зато начинаются прозрения, что гораздо интересней. Жизнь превращается в кино и в зоопарк. Я начинаю разглядывать и сортировать окружающих, обсуждаю их с невидимым собеседником. Иногда мрачнею, иногда хихикаю, в зависимости от темы. Негромко, конечно. Я ж нормальный человек.

Сейчас, вот, оцениваю обстановку в зале. Человек пятьдесят белых сидят за столиками. А рядом с десяток таджиков. Белые жуют, таджики уносят подносы с объедками, протирают столы и просто смотрят за обстановкой. Белые многоцветны, таджики в двойной служебной гамме: красные фартуки и белые халаты. Но вот, среди однородно-пёстрой массы едоков - вкрапление. Через столик от моего сидит черноголовая смуглая семья. Родители в серых двойках и три дочки в однотонных джинсовых сарафанчиках и с одинаковыми смоляными косичками. Дресс-код говорит о семье больше чем цвет волос. Пиджаки, косички и сарафанчики больше смуглоты роднят с двухцветной обслугой. Выдают их как солдат, переодетых в штатское. И тут я понимаю.

Я вижу, что красно-белый десяток не просто так стоит и похаживает. Он терпеливо ждёт своей очереди. Он ждёт, когда столы освободятся. И когда это произойдёт, жрать будут они. А мы, в лучшем случае, прислуживать. Это если мы вообще будем.

 

Нет, я объясню, раз уж пошла такая пьянка. И про договор, и про переплату. Это даже не договор был, это была игра. Шулерская, в напёрстки. Причём напёрсточники-то мы. Умные белые люди. Битые, тёртые. Знающие цену всякому бла-бла-бла о прекрасном далёко и светлом будущем. Поглумившиеся над лоховатыми предками, которые выбирали это светлое, жертвуя настоящим, и жили не для себя, а  ради «когда-нибудь» и «может быть».

А мы, умные, выбрали «здесь и сейчас». А что ещё могут умные выбрать? Они же не идиоты.

Мы выбрали и сыграли с таджикским лохом. Под один напёрсток спрятали комфортное здесь и сейчас, а под другим, понятно, оставили пустоту, абстракцию, ничто. Так называемое будущее.

С тем, чтобы проигравший лизал нам жопы и чесал пятки до конца наших жизней, а сам довольствовался небольшой зарплатой и возможным будущим укоренением. Лет через пятьдесят.

Но что такое пятьдесят лет? Абстракция. Может к тому времени планету метеоритом долбанёт, или потопом накроет.

Короче, обставили лоха. А тот, вместо обиды и расстройства схватил напёрсток с пустотой и сунул за пазуху. И доволен. Жизнерадостно работает и между делом откладывает личинки. И мы, глядя на эту животную радость, начинаем что-то смутно подозревать. На уровне интуиции. Чувствовать той самой облизанной жопой и уходить душой в начёсанные пятки.

Потому что, кажется, это не напёрстки были, а шахматы, где съеденная пешка прожигает кишки неосторожного глотателя. Потому что сегодня дворники подметают, а завтра их многочисленное потомство получает гражданство, образование и перевес над нашим немногочисленным и перекраивает жизнь под себя. И выметает нас из жизни.

И главное, переиграть нельзя. Нельзя поменять напёрстки. Не потому, что лох не согласится, а потому, что мы не захотим превращаться в лохов. Не захотим грести мусор, работать за еду и плодиться по кроличьи.  

Сказка про вершки и корешки. Как бы русский медведь не менял правила, выигрыш всё равно остаётся  за таджикским мужиком. Медведю, по любому, будет плохо.

А в кафе я больше сидеть не могу. Уже невесело и отяжелел. Нужен воздух и шопинг. Как и планировалось.

 

Я планировал побродить, по среднебюджетным бутичкам в торговом центре, но сейчас, уже насрать на экономию. На Тверскую еду. На Тверскую- Буржуйскую, Тверскую- Ненавистную.

Что интересно, пока улица носила имя Горького я её очень любил. А потом как-то постепенно начал разлюбливать. В последний, экономный год откровенно возненавидел. Лютой классовой ненавистью. Как голодный сытого и девственник бабника.

Притом, что буржуазным этот проспект был всегда, а имя пролетарского писателя придавало ему, разве только, пикантную горчинку. И я ребёнком уже знал, что в здешние рестораны проходят по блату и там очень дорого, а в красивых сталинских домах живут Шишки с детьми – мажорами.

Я всё это знал, но не воспринимал как обиду. Потому что мир ещё казался добрым и доступным.

Я был уверен, что со временем тоже стану Шишкой, поселюсь в сталинском доме с высокими потолками, буду ездить на Чайке и обедать в Арагви. Тем более, что туда и в Националь папа несколько раз меня водил. Были у него там знакомства, и лишние деньги иногда бывали.

И, конечно, я эти гастрономические походы понимал как аванс. Проходя во вкусно пахнущее помещение, мимо пускающей слюну очереди, я думал, что так всегда и будет. Что они будут стоять, а я проходить, куда захочу. И даже отчётливо помню, как после шашлыка, лобио и налитого мне папой первого в жизни стакана вина, я, прибалдевший, смотрел на какое-то деревце за спиной Долгорукого. На листиках играло солнце, дерево трясло ими под ветерком, будто пыталось мне что-то объяснить на пальцах. Обещало что-то очень-очень хорошее. Какое-то обязательное счастье. И я сразу в это поверил и продолжал верить много лет. Пока не обнаружил, что хорошее, конечно, в моей жизни бывало, но не такое, чтоб очень-очень. А счастья и настоящей крутой удачи не было вообще никогда. И ясно, что уже и не будет, что обмануло деревце.

Самое обидное, на его коре нельзя даже слово «хуй» вырезать, потому  что оно много лет как спилено.

 

И вот, попадая на Тверскую, я всегда этот обман вспоминаю. Но вижу, что есть и много необманутых джентльменов, которые спокойно выходят из готических подъездов, лениво посматривают из-за стекла дорогих кофеен и что-то небрежно покупают в элитных магазинчиках. И я чувствую себя оскорблённым. Я иду мимо сталинских домищ, как сквозь строй. Меня хлещет шпицрутеном бутик JAMES , пинает в копчик ботинок A.Testoni, салон Vertu харкает мне в глаза и Филимонова и Янкель с Гудмэном ждут моего приближения, чтобы покидать с кулака на кулак.

И это если сюда пешком ходить. А если я заеду на главную столичную улицу на своём Рено Логане, это уже чистый мазохизм будет. Тут даже не притворишься будто плевки и пинки не в тебя направлены. Того кто сидит за рулём этого уродливого броневичка невозможно не пнуть. Я может и сам бы такого клоуна отпинал, при случае.

Нет, конечно, всегда на Тверской  можно прикупиться, поесть и выпить не заботясь о престиже. Есть демократичные магазины, есть Макдак и Му-му. Там забавно и довольно вкусно. Но для того кто понял суть пищевой пирамиды, корм у её подножия всегда будет иметь тухлый привкус.

Почему многие звери в неволе не размножаются? Уткнутся в лапы и лежат в депрессии.

Или наоборот, люди попавшие в тюрьму и там опущенные, часто принимают свою судьбу. Расслабляются и начинают получать удовольствие от запаха параши. Кушают с аппетитом и смиряются со своим положением как с нормой.  

Я не принимаю Макдак за норму, я понимаю, что я внизу, и я несчастен.

 

Иногда, правда, я пытаюсь себя уверить, что гранитные фасады Тверской просто декорация, что за ними нет ни квартир, ни офисов, а из подъездов выходят и во дворы заезжают низкооплачиваемые актёры. Исчезнув из поля видимости, они сдают дорогие костюмы и машины и на метро разъезжаются по своим спальным районам. Где их ждут толстые жёны с тарелками борща и сковородами окорочков.

Такие фантазии временно утешают. Тем более, что они непроверяемы на бытовом уровне. Но так можно и гелиоцентризм отрицать и земную округлость. Эти теории я тоже проверить не могу. Виртуальность элитных зданий – утешение слабое. Будда говорил, что весь мир виртуален. И что, собственно, из этого следует, в практическом смысле?

А вот, что меня серьёзнее успокаивает и во что я больше верю, так это в таджикское возмездие. В то, что обслуживание  мажорских домов, их отопление, ремонт и уборка лежат на таджиках. Что в подвалах сталинок набухает азиатская биомасса, которая расшатает и выпихнет верхних жильцов, как коренные зубы выпихивают молочные.

И так им, и правильно.

 

Давно замечал, что опьянение от разных напитков неравноценное. Дело не только в градусах, но и в аромате, и в марке, и даже в нескольких секундах предшествующих откупориванию пробки. В эти секунды какая-нибудь мелочь может легко отравить настроение  и испортить вкус, или наоборот,  усилить радость. И, конечно, дело, перед которым пьёшь, имеет большое значение.

У меня, в этом смысле, всё крайне удачно сложилось. Шопинг – дело приятное, купленная перед ним матовая фляжка Хеннесси аппетитна, а только я её пригубил, в кармане нежно звякает эсэмэсочка о списанных с карты деньгах. И этот звон волшебно улучшает настроение. И с каждой покупкой усиливает эффект. Ботинки, какие давно хотел, тонкие, классические, без молнии – дзынь. Свитер– дзынь, рубашки и запонки - дзынь.

Я врываюсь в бутики враждебно и решительно, как мститель. Покупаю с хищным  урчанием.

Сейчас, вот, меряю ягнячью перчатку на шёлке и не узнаю в ней свою руку. Она облагородилась, стала аристократичной и грозной. Обтянутая кисть зажила отдельно от хозяина, вертится, загибает пальцы, сжимается в кулак, тычет указательным. Сейчас это просто лучшая часть меня. Я в неё влюблён. Я небрежно стаскиваю кожу с руки и вижу в зеркале своё надменное лицо. Мне хочется бросить стянутый комок кому-нибудь в физиономию или отхлестать кого-то по щекам. Я учащённо дышу и дрожу.  А ведь это просто ягнячья перчатка. А если бы кожа была человеческой? Если бы она была детской? Насколько бы это было нежнее и благороднее, насколько увеличило бы чувство мощи.

 

Перчатки – дзынь. Я всё пытаюсь вспомнить… Мне кажется, что звон, под который исполняются желания, мне знаком с каких-то давних времён. С гораздо раньших, чем появились банковские карты и мобильники. И я вспомнил. Ну да, Хоттабыч! Гастарбайтер тридцатых годов. Волоски из его бороды рвались с хрустальным звоном. Дзынь – и мраморный дворец появился, дзынь – верблюды, гружённые шёлком и пряностями, дзынь – золотой телефон.

Вот интересно, как Лазарь Лагин мог об этом догадаться? Ну как?

 

Вышел из магазина, а под ним таджик в рекламном мушкетёрском плащике. Суёт прохожим глянцевые листки. Я хоть и обвешан пакетами, машинально протянутое схватил. Правда, тут же выбросил. И остальные прохожие хватают и бросают, хватают и бросают. Не глядя.

А рядом другой таджик, в оранжевом жилете, метёт тротуар. Тротуар, в принципе, чистый. Если бы первый мушкетёр не сорил, второму бы и делать здесь нечего. А так они друг друга дополняют. Симбиоз.

Я присел на лавку и любуюсь отлаженным механизмом.  Однообразные выкрики рекламщика и шорханье метлы расслабляют. Синхронные движения азиатов похожи на балет. Не хочется больше ни пить, ни покупать, ни куда-то ехать. Так бы сидел и наблюдал бы. Пока бы не уснул. Единственное, что раздражает, это прохожие. Нарушают, гады, гармонию. У таджиков ритм отработан, а эти непредсказуемы. То возьмут листовку, то нет. То сразу выбросят, то несколько метров пронесут. Я вижу, что они в этой схеме самое слабое звено. В принципе, даже лишнее. Атавизм. Потому что всё равно же они рекламу не читают. А механизм вполне может и без них работать. То есть без нас. Достаточно, что мы его включили.

А чего это, кстати, я тут разлёгся? Бухой и с дорогими пакетами.

 

Остановил старенькую Вольво, а там негр. Везёт меня теперь домой. Очень предупредительный негр, включил тихую музыку, проявляет интерес к любой теме, о которой  заговорю. Рассказал, что юрист, что приехал из Нигерии. Давно уже. Правда, о причинах переезда не захотел говорить. На  мои пьяные расспросы, сделал вид, будто его вызвали по телефонному наушнику и оставшееся время бормотал по-английски. Будто бы с кем-то. Больная тема, что ли?

А я его обижать не собирался. Наоборот, пожалел. Как сказочную зверушку, которая заблудилась в чужом царстве, и которую надо отправить обратно.

Город, кстати, нигериец знает плохо. Долго плутал.

 

Катька уже спит. Или делает вид. Ну и ладно.

 

Я не алкоголик. Алкоголики похмеляются. А я могу пить много и часто, но не подряд. На другой день мутит даже от запаха грязной рюмки и от чужого перегара. Знающие люди учили, что нужно себя преодолевать, но у меня не получается. А главное бессмысленно. Даже если обманешь тошноту, ни облегчения, ни удовольствия.

Так что похмелье я лечу физкультурой. Сначала тяжело, но после беговой дорожки жизнь уже не так мучительна. А после нескольких жимов от груди даже приятна. Вредно, говорят. Но не вреднее же чем похмеляться.

 А в фитнес-клубе у меня, кроме того, есть маленькая забава. Зал и душевую там моют две юные азиатки, сёстры похоже. Таджички - сестрички. Не красавицы, но лучше. Скромницы.

Начальство велит им прибираться каждый час, независимо от присутствия клиентов. И они исполняют, но в раздевалке и душевой явно переступая через себя. Потому что посетитель идёт косяком, времени у него мало и проблемы уборщиц его не волнуют. Моют помещение или нет, клиенту неважно. У него на всё час-полтора. Зайдя с улицы, он начинает переодеваться, не глядя на чернушку со шваброй. И возвращаясь из зала, её не замечает. Скинул потные трусы и в душ.

Но если из гардероба девчонка успевает выскочить, пока мужик разденется, в душевой она попадает в ловушку. Форы у неё нет, клиент заходит уже голым. Русскую уборщицу, такая ситуация не напряжёт. Тем более что это, обычно, пожилая тётка. Ну, развернётся и уйдет, если что. А то и домоет помещение, и шуточку отпустит, прошлёпав мимо намыленного. А таджички стесняются и краснеют. Такие лапы.

Они такие робкие, что в первый раз я даже не заметил, как замкнул одной путь. Нежился себе, под горячей струёй, пока не услышал деликатный писк.

- Кешереныз, кешереныз…

- Чего?

- Вы не всё? Мне можно ходить?

Работница затаилась в дальней от выхода кабинке и не решается выйти. Да и голос подала, видимо, только из-за моего долго купания. А так бы я вышел и даже не узнал. Притом что занавеска у меня была, в общем, задёрнута. Не герметично, но на две трети. Могла бы и пробежать без ущерба для нравственности.

Обернувшись полотенцем, я дал пленнице команду на выход и с приятным замиранием увидел, как она шмыгнула к двери. Прижмурив и без того узкие щёлочки. Чего, спрашивается, было ждать, раз всё равно зажмурилась? Дурилка.

С тех пор я наблюдаю за азиатками. Мне любопытно, когда засалится их невинность. Во всяком случае, та что выглядит постарше, уже не краснеет от нашего раздевания. И глазёнки опускает, кажется, больше из кокетства. А младшенькая ещё краснеет. 

 

Эта скромница сегодня и дежурит. И в конце тренировки я уже присматривался к её моечному графику. Вошла в раздевалку. Значит, минут через десять перейдёт оттуда в душевую, ещё через пару минут домоет до середины и дорога назад ей будет только мимо меня.

Понятно, что я не маньяк и ничего плохого не задумал. Просто смешная ситуация. Ну и возбуждающая. Так что, через двенадцать минут после начала уборки, я уже в ближайшей к выходу кабине. Плескаюсь себе с открытой шторкой.

Через некоторое время раздаётся покашливание. Но я напеваю и струя шумит. Не обязан слышать. И спешить некуда.

 -Извините, вы не всё?

- Да проходите, девушка, не бойтесь, - я выключаю душ и тянусь за висящим в коридорчике полотенцем.

- Можно?

- Конечно.

Она из своего убежища выскочила, а тут я, снова из кабинки высовываюсь. И полотенце у меня ещё не на бёдрах.

Таджичка метнулась назад с паническим писком. А мне смешно, но и не только. У меня стояк. Дурной и неудержимый, как в семнадцать лет. Даже неудобно. Надо бы одеваться, но я растягиваю сладкую минуту. Не спеша вытираюсь и мечтаю, что дикарка снова выскочит и снова упрётся в мой шлагбаум. А может нам познакомиться? Ей же, наверное, польстит внимание белого господина?

Собираюсь заговорить, но тут в душевую заваливают два усталых качка и я едва успеваю запахнуть полотенце. Ещё не так поймут.

 

На Катерину я бросаюсь прямо на кухне, наплевав на её молчаливые выкручивания и злобные посапывания. Первый раз – быстрый. Котлеты, не то что не сгорают – не дожариваются.

Трусики она, правда, натягивает ещё молча и тарелку, пока, двигает ко мне резко. Но всё-таки двигает и сама рядом садится, не уходит со своей порцией в другую комнату. Да и какие могут быть обиды? Не из-за чего же поругались. Только на моё одиночное шопинговое плавание она может злиться. Ну, а кто виноват?

- Кать, следующая суббота твоя. Куда пожелаешь.

Катя молча жуёт.

- Катька, я ради тебя вчера специально к негру в машину сел. Такой милый негр, почти не вызвал брезгливости. Я не расист.

Катя жуёт молча, но глазки уже весёлые.

- И Фрейдом ты меня преждевременно пугала.

- Это эякуляция у тебя преждевременная, а Фрейд великий учёный, - мрачно замечает Катерина.

 - Ах, ты, сучонка!

Во второй раз всё происходит долго и обстоятельно.

 

Предохранительные таблетки она не пьёт, боится, что усы вырастут. Презервативами уже я не хочу пользоваться. Удручают они меня. И романтическая непосредственность уходит, ну и вообще, резина есть резина. Свечи жгутся и я ими брезгую. Свечка в процессе расплавляется и начинает вытекать. Лежишь потом весь в белой жиже, как чудовище из голливудского фильма. Там если чудовищ протыкают, они всегда выпускают противную белую жижу. Поэтому весь процесс держится на моём контроле. А это нелегко.

Это, если вдуматься, подвиг. Потому что за семяизвержением стоит милиардолетняя эволюция. Это страшно представить, сколько существ до меня обкатало эту технологию. От кистепёрых рыб до динозавров и первочеловеков с низкими бровастыми черепами.

И вот, вся эта дарвиновская пирамида давит на мою простату и рычит: – Давай, давай!

 А её пытаются сдержать остатки разбегающегося сознания, упираются и скользят. Это даже не триста спартанцев и не Сталинград. Это я, вообще, не знаю с чем сравнить.

Но я, всё-таки, сдерживаюсь, выдёргиваю из Кати своё орудие и выплёскиваюсь на её животик. Потому что, не рожать же нищебродов.

 

Возле Катиного пупочка образовалась перламутровая завитушка. Катя тычет в неё мизинцем, называет её «Кака» и «Фу», и хнычет: - Вытри!

Идти к комоду за салфеткой мне неохота. Я сонно смотрю на каплю, блестящую в солнечном луче и представляю сколько миллионов живчиков там сейчас мечется, как они извиваются, бьют хвостами и пытаются обогнать друг друга, не понимая, что бежать некуда. Солнце бьёт в них, как гиперболоид, сперматозоиды в глубине завитушки ещё ни о чём не подозревают, а крайние уже корчатся и зевают по-рыбьи.

Моя левая рука под Катькиной попой, правая с пультом, перебирает программы.

- Кися, ну вытри же!

Я ритмично давлю на джойстик и думаю, что нам нужна прислуга. Какая-нибудь таджичка в кружевном фартучке и белой наколке. Для готовки, уборки и вытирания спермы.

- Кися, стой! Вернись на мой любимый!

На её любимом канале круглосуточные мультики. Сейчас «Вовка в тридевятом царстве».  Два жизнерадостных дебила из ларца жонглируют пирожными. Мальчишка в короне жалобно следит, как от него уплывают сладости.

А я поворачиваюсь на бок, лицом к Катьке и начинаю присыпать. Сквозь дрёму успеваю заметить, что высохшая завитушка на животике стала похожа на след от зубной пасты, которой мы мазали девчонок в пионерском лагере.

 

Зима в этом году сильно опоздала. Полтора месяца были плюс и слякоть и только в середине января морозы закрепились в Москве. Это случилось так резко, что я даже испугался, не увидев привычный заоконный пейзаж. Окна вообще перестали, что-то показывать, покрывшись белыми завитками. Будто их вымазали зубной пастой.

При этом, в квартире продолжает зудеть муха. Мутировала, гадина, из-за температурных перепадов и не дохнет. Где нерестится непонятно. Уж мы травили, травили. И дихлофосом по углам, и липучки вешали. А недавно рой крошечных мушат вылетел из коробки с пастилой.

Ущерб небольшой, не объели нас мухи. Но антисанитария. Всеядные твари легкомысленно порхают с половика на кусок колбасы, исследуют плодородные поля за кромкой унитаза и тут же несут прилипший навоз на тарелки и чашки.

А вот делились бы они на несколько видов, по способу питания и проживания и претензий бы к ним не было. Чтобы на кухне жили одни породы, в туалете другие, а на помойках третьи. И чтобы каждый вид соблюдал какие-то благочестивые нормы. Ну, там: «Не вари козлёнка в молоке матери его, не ешь жвачных животных с нераздвоенными копытами, не заедай говно пастилой…».

И чтобы они друг друга ненавидели, презирали и не могли обмениваться информацией. И не стремились к объединению в интернационал. И главное, чтобы никакого общемушиного Макдональдса. Если ты туалетная муха, живи на здоровье в своей черте оседлости и наслаждайся фекалиями. Если кухонная, тащись себе от пива с сосисками, а если бельевая, собирай в поте мордочки пот с грязного бельишка. И уничтожай залётных мутантов, которые отбившись от заповедей, пытаются освоить твою территорию.

Ведь и Бог же, наверное, так рассуждал, когда устраивал вавилонское смешение и давал людям религиозные ограничения. Через потопы и серные дожди выводил кошерные породы человечков, чтобы они Ему в тарелку не гадили.

Ну, это я так, фантазирую.

 

Я фантазирую, потому что напился. А напился, потому что праздник. Пригнали мы сегодня из салона красную Тойоту. Купленный год назад Кристалл открыли ещё на стоянке и пили из горла. Потом снежками кидались у машины. Потом опять выпили, уже коньяку. Потом побежали домой, скользя и падая в сугробы. Я упаду и Катька рядом. Она поскользнётся, я на неё валюсь. То целуемся, то бежим, то ползём наперегонки. Придумали даже животами след проложить от стоянки до подъезда.

Но не получилось, потому что вереница дворников тут же работала, по случаю снега. Поскребли лопатами, мётлами пошуршали и всё стало ровненько. Будто мы и не следили.

 

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента