Рассказ
на
пальцах

Женя ходил без майки, в штанах со стрелками и вчерашним винным пятном на них. И без того сутулый, он еще больше сгорбился, а в плечах стали проглядывать кости. Ключица выпирала, сквозь прозрачную кожу виднелись ребра. Лицо стало бесцветным и глухим, глаза тусклыми и влажными. Он хотел бы жить, но и сражаться за жизнь не считал нужным. Раз уж она сама решила уйти.
Я смотрел на своего друга и знал о пустоте, которая скоро будет вместо него. Смотрел на свое приближающееся прошлое и чувствовал, как жмурится от этого моя душа.
- Что врачи обещают?
- Полгода. При условии, что я брошу пить, курить и дышать полной грудью.
- Паршиво.
- Обидно… мне правда хочется закончить вещь, которую я сейчас пишу. Это история моих родителей.
 Я посмотрел на него вопросительно и стал ждать - вдруг мне посчастливится это услышать. И он начал:
- Все детство они прожили на Кавказе. Я так и не понял, по какой причине они оказались там – два русских ребенка. Может в эвакуацию попали, или их родители там занимали посты. У отца в роду были, конечно, и евреи, и эстонцы, да и у матери, кажется бабка была бурятка, но сам понимаешь, сегодня русский- это голый холст, а вот краски на нем всегда разноцветные.
Отец рассказывал мне о жизни там. Через его устные воспоминания, я ощущал пряность и жару тех мест. Видел, как они вдвоем выделялись на фоне смугленьких детишек со сросшимися бровями. Среди кудрявых- гладкими прямыми волосами, и именами не так ажурно слаженными, как у местных. Мама- Мария- худенькая, с еле заметными веснушками и острыми ушами, папа- Степан- высокий, розовощекий и своенравный. Учились вместе в русской школе- тогда на Кавказе их еще было много. Ближе к концу учебы они полюбили друг друга. Это было неизбежно настолько, что им никто не чинил препятствий. Поступать отец решил в Ленинграде, а она приехала к нему, окончив школу. Так они стали жить вместе, считая копейки и наслаждаясь друг другом. Через два года родился я. Со временем они защитили диссертации, а потом и докторские. Мать стала профессором, отец доцентом. Купили даже квартиру.
Отцу было около пятидесяти четырех, маме чуть поменьше, когда долгожданная трагедия жизни их нагнала. Трещина, конечно же, пошла от папы. Женщины обычно не так глупы, чтоб ни с того, ни с сего разрыхлять свою утрамбованную жизнь.
Женя медленно и аккуратно погружал меня в судьбу своих родителей, старался передать все детали этой драмы на случай если уйдет раньше ее издания в книжном переплете.
- Знаешь, иногда отец заговаривал на странные, мне казалось, темы. Как-то раз он вдруг, сидя как обычно в кресле, послал все к черту, спросил у матери, где его рыболовные снасти, собрал чемодан и укатил на полтора месяца в Финляндию. А однажды он поздно вечером открыл сервант со старой посудой. Ну знаешь, фарфоровые наборы с сюжетами на мотив рококо? И выкинул все в мусор. Я был счастлив, но виду не подал. А мать только ухмылялась его выходкам и кофе заваривала по-турецки, крепкий очень. Курила много. И матом его тихонечко.
В тот раз, я приехал случайно, мимолетом, а у них вещи собраны. Подумал, уборку может наконец затеяли, но чувствовал, что это что-то другое. Отец тогда сказал просто: «Разъезжаемся мы». А я ему: «Куда разъезжаетесь?». И он: «Каждый в свою жизнь». Я сел тогда на стул- так и просидел полчаса, не двигаясь. Мама спросила буду ли я кофе и по голове погладила. Они засмущались оба и зарылись по разным углам.
Я хоть и приехал тогда из Европы и должен бы был наоборот приветствовать их выбор- выбор свободных людей. Они ведь имели право на развод. Мать бы наконец занялась собой и своим счастьем. Она к тому времени совершенно зачахла. Любовь между ними безусловно была огромная, но это уже была та любовь, от которой рано стареешь. А с этим они мириться не хотели. Отец заявил о какой-то Нине и потянулась вереница из документов и печатей, регистрирующих их несостоявшуюся жизнь. Дележка обещала быть быстрой, имели-то они всего одну квартиру, дачу крохотную и кота Игоря.
- И именно Игорь стал…
- Да. Они готовы были стоять ради него насмерть. Так их разъезд растянулся на месяцы. Картина дома была абсурдной до такой степени, что становилось смешно. Они уже даже чаи стали пить вместе.
Мама тем временем решила отдохнуть от всего и уехала в Крым на месяц с подругой. И что ты думаешь?
- Не-ет
- Да, именно.
- Мария Вадимовна не могла.
- Устроила там себе крайне хорошую жизнь с неким Михаилом. Пф-ф, богат, красив, не женат, умен, влюблен.
Прошло еще какое-то количество времени, и я стал замечать, что отец поник. Много пить начал. Из института тогда звонили, спрашивали почему он не появляется. Я отвечал, что он болен, давление, мол. Пф-ф…если бы я знал, как ему тогда было тяжело. Но я не знал! Не знал, что Нина эта папина умирает оказывается из-за какого-то редкого заболевания.
Он проводил с ней много времени, тратил много денег на попытки спасти ее. Они уехали на неделю в Прагу-  побывать там было ее мечтой. Отец часто оставался у нее, хоть вещи его по-прежнему стояли упакованными у нас в коридоре. Он так и не съехал. Она умерла. Потом он просто погас. Заперся у себя в комнате, мало ел, пил мало, я слышал как он плачет, представляешь? Пф-ф.
- А Мария Вадимовна?
- Жила прекрасно. И уж в ее решении пурпурно зажить можно было не сомневаться. Тогда я понял, насколько женщина жестока. Может, смерть Нины ее и не радовала, да и страдания отца она не находила веселыми. Но факт того, что жизнь ее складывается удачно, и складывается без участия отца, даже больше- от его отсутствия она и складывалась- вот от чего она получала кайф. Еще через два месяца мать забрала Игоря и укатила к Михаилу по Новой Риге к свежему воздуху и безмятежной старости.
- Печально.
- Печально то, что недолог был ее триумф,- трагично усмехнулся Женя,- Инсульт у Михаила случился. Кровоизлияние, капельницы, врачи, страдания, страдания, страдания. Коричневый, дубовый гроб. 
- Так не бывает.
- О, да, мой друг, бывает еще как.
- Как будто жизнь этих людей завершилась для того...
- Чтобы мои родители поняли, что должны… что им придется быть вместе.
- А потом?
- Я как сейчас помню этот эпизод: они вдвоем на кухне- отец за газетой, мать за книгой. Сидят тихо, сушки жуют.