Проза пионера

Запахи

Василий Снеговский Василий Снеговский
2.5
( 4 голоса )
9 ноября в 23:52
 

Память каждого человека хранит в себе множество запахов, среди которых есть запахи совершенно особенные – запахи детства. Сталкиваясь во взрослой жизни с ними, мы на какое-то едва уловимое мгновенье погружаемся в самое прекрасное время нашего существования на Земле. Для одних – это благоухание маминых духов, для других – запах свежих ватрушек из булочной. Для третьих – это аромат новогодних мандаринов. Запахи моего детства – это курица, приготавливаемая в чудо-печке – прародителе мультиварки матерью к каждому празднику, полынь, дохлые кошки, горящие покрышки и парафин. Какое детство, такие и запахи. Сейчас таких запахов нет. Но не подумайте, что детство мое прошло где-то в подворотне, вовсе нет. Обычная семья – папа сварщик, мама воспитатель, младший брат и я. Приморский край. Шахтерский город Артем, названный по партийному прозвищу соратника Сталина – Федора Сергеева, которого называли «товарищ Артем». Двухкомнатная квартира в блочной пятиэтажке, отстроенной для работников папиного предприятия. Главный праздник города – День Шахтера, в честь которого в каждом дворе разводились костры. Отсюда и запах горящих покрышек.
Покрышки мы собирали всем двором по всему городу. Вытаскивали из канав, выискивали на мусорных свалках, воровали на автостоянках и тащили в свой двор. Точнее тащили ребята постарше, а мы, младшие катили эти покрышки по земле. Тяжелая шина била по ногам и все норовила укатиться не в заданном детскими руками направлении, а куда-то в сторону, на новые сандалии из нее выливалась грязная дождевая вода на «радость» маме. Мама моих подвигов никогда не оценивала. На радостное «а я сегодня два колеса прикатил» она отвечала привычным подзатыльником и отправляла в ванную – отмываться.
На хороший костер требовалось около пятнадцати покрышек, которые выкладывались одна на другую, точно детали гигантской детской пирамидки, обставлялись по кругу длинными досками на манер вигвама и торжественно поджигались. Огнище полыхало всю ночь, покрывая ровным слоем копоти боковину нашей пятиэтажки. Боковина и сегодня черная, хотя костер уже не жгут много лет, а сам День Шахтера слился с Днем города и постепенно забылся. Да и шахты давным-давно все закрыты. Напоминанием от них осталась невозможность строительства в нашем городе многоэтажных домов, которые попросту не выдержала бы изрытая шахтами земля.
Для сегодняшнего поколения детей самым страшным наказанием за непослушание является отлучение от компьютера. В моем детстве компьютеров, слава Богу, еще не было, а если они и встречались, то не так повсеместно. Первый раз я увидел персональный компьютер у своей подруги – Юльки. Приблизиться к компьютеру я долго не решался и некоторое время, затаив дыхание, просто наблюдал, как лихо Юлька обращается с невиданным доселе совершенством научно-технического прогресса, набирая одним пальцем на клавиатуре свое имя. Словом, детство мое не было испорчено компьютером, и более страшных слов, чем слова «завтра на улицу не выйдешь» для меня не существовало.
Юлька, живущая в соседнем подъезде, была моим другом, подельником, соратником, моим Альтер-эго, если хотите. Познакомились мы в детском саду. А, поскольку родители наши трудились на одном предприятии, то и жить вскоре стали в соседних подъездах, когда ведомственный дом, наконец, был отстроен. Юлька гениально рассказывала страшилки про ожившие белые перчатки, котлеты и печенье из человечины и Барби с огненно-рыжими волосами, убивавшую детей, в руки которых попадала. Слушатели тряслись от страха, точно осиновые листы, но оторваться от рассказа не представлялось возможным. С ней мы начали играть в ведьм. В то время, когда соседские девочки играли в дочки-матери, а мальчики в казаки-разбойники, мы сочиняли заклинания, готовили в найденных жестянках отвары, отлавливали для опытов головастиков и, конечно же, вдохновенно пакостили соседским ребятам. Крушили их шалаши, собранные из высокой полыни, прятали дворового пса Гаврюшу в подвале, забрасывали бивший из земли родничок мусором, головастиками, а однажды даже забросили в воду кошачий череп. Сам бы я никогда не дотронулся до останков почившей Мурки, но Юлька ничтоже сумняшеся по-хозяйски подцепив черепушку на палку, сама отнесла ее к роднику, чем вызвала во мне приступ тошноты вперемежку с истинным восхищением. Стоит ли говорить о том, что во дворе нас не любили. Обе наши мамы с завидной регулярностью упрашивали ребят постарше нас не бить. Ребята просьбам сердобольных родительниц внимали не всегда.
Другой моей подругой детских лет была рослая не по годам и рано оформившаяся оторва Танька. Лифчик она начала носить очень рано, лет в одиннадцать, о чем с гордостью сообщила во дворе, и, оттянув в доказательство лямку сарафана, охотно продемонстрировала кружевное исподнее. Девочки, конечно, обзавидовались, а для многих мальчиков этот Танькин жест стал первым сексуальным переживанием. Второе мое сексуальное переживание было тоже связано с ней.
- Пойдем в подъезд заниматься сексом, - предложила она мне во время очередной прогулки.
- А ты знаешь как? – недоверчиво поинтересовался я.
- Я что, маленькая, что ли, - деловито изрекла Танька и за руку потащила меня в подъезд. – Поднимай футболку, - распорядилась она.
- А, может, не надо?
- Ссышь? Или что у тебя, детская болячка – писька-нестоячка?
Признаться – ссал, еще как, однако ославиться на весь двор под таким прозвищем желания не было. Решительно выдохнув, я резко задрал кверху футболку, оголив впалый живот, и зажмурился. Через мгновение почувствовал, как к моему животу прильнул теплый живот Таньки. Несколько секунд она терлась своим животом об мой, после чего торжественно провозгласила:
- Все! Теперь главное не забеременеть.
И, одернув футболку, выскочила из подъезда. Я стоял в кромешной темноте, молча радуясь, что не спасовал и доказал, что никакой детской болячки у меня нет, но недоумевая – при чем тут писька, если она как раз таки и не была задействована в процессе.
Именно Таньку я позвал к себе в гости, когда обнаружил в родительском шкафу кассету с фильмом для взрослых «Красная шапочка». Оценить мою находку могла только она. С раскрытыми ртами мы досмотрели до финальных титров вольную интерпретацию Шарля Перро образца 1988 года. Больше всего неокрепшую психику двух детей, вступивших в пубертатный период, впечатлила совершенно гуттаперчевая исполнительница роли матери Красной Шапочки, во всем теле которой, казалось, отсутствовали кости – такой гибкой она была. Танька немедленно изъявила желание попробовать также, как она закинуть ноги за голову. Трюк не удался, зато удалось сильнейшее растяжение, которое она объяснила своим родителям как неудачную попытку на спор перешагнуть сразу через три ступеньки.
Любимой Танькиной песней в то время являлась нетленка группы Комбинация «А я люблю военных, красивых, здоровенных». Песня была биографической. Военных Танька действительно любила. Военные, а иначе говоря, солдаты-срочники, строившие дом по соседству с нашей пятиэтажкой, отвечали ей полной взаимностью, и регулярно приглашали в свой вагончик-времянку. Соблазняла их Танька из моего окна, поскольку окна в ее квартире выходили совсем на другую сторону.
В блестящей кофточке на молнии она усаживалась на подоконник, распахивала рамы и ждала реакции. Реакция долго себя ждать не заставляла. Вскоре на балконы недостроенного дома высыпались завороженные этакой красотой солдатики. Улюлюкая и присвистывая, жестами они призывали Таньку расстегнуть молнию на кофте, дабы явить их взорам более глубокое декольте. Танька декольте являла с нескрываемым удовольствием, с ним же и заходила на огонек в вагончик-времянку. А моя мама, меж тем, очень удивлялась, отчего, когда она вечером открывает окно, чтобы проветрить комнату перед сном, срочники со стройки начинают ей приветственно махать руками и улюлюкать. Причину столь бурной реакции солдат на высунувшуюся в окно маму я скрывал с той же тщательностью, с какой прятал газеты порнографического содержания «Свеча», подаренные мне, очевидно, для общего развития глухонемым соседом Васей. Дядей Васей.
Дядя Вася был одинок, замкнут и нелюдим. Внешне невнятен. Абсолютный маньяк-тихушник. Говорили, будто оглох он, потому что в детстве изверг-отец по пьяни выгнал его на улицу в лютый зимний холод, где семилетнему Васе пришлось провести несколько часов. В его квартире не было ничего, кроме плиты, допотопной стиральной машины, матраса и подшивок прессы самого непотребного содержания, в частности Декамерона и Свечи конца 80-х годов, с которыми он с удовольствием позволял ознакомиться мне. С плотных пожелтевших страниц на меня призывно пялились дебелые тетки в сетчатых чулках, мужских фетровых шляпах и с ниткой крупного жемчуга на шее. Нитка терялась где-то глубоко в ложбинке между арбузообразных грудей. Не знавшие, что такое интимная эпиляция крупнокалиберные нимфы все как одна фотографировались с сигаретами, вставленными в длинный мундштук. Очевидно, для пущей сексуальности. Фотографии сопровождались эротическими рассказами, что-то вроде «она лихорадочно закатила глаза и закусила нижнюю губу, когда он вошел в ее влажное горячее лоно».
Дядя Вася звал меня в гости регулярно – кормил мороженым, угощал конфетами, гладил по голове. И даже деньги давал на карманные расходы. Они-то и погубили наше общение на корню. Однажды скомканные сторублевки в количестве пяти штук обнаружил в моем кармане отец. Врать на тот момент я еще не научился, а потому на суровый вопрос «откуда?» простодушно ответил:
- От Васи.
Отчего-то вдруг побагровевший лицом отец потребовал, чтобы я больше никогда не приближался к Васе, пригрозив шнуром от кипятильника и вечным домашним арестом.
- А с этим я тоже поговорю, - пообещал папа.
Как отец будет разговаривать с глухим, я не очень себе представлял, но, увидев на следующий день под глазом дяди Васи переливающийся всеми оттенками фиолетового цвета бланш, я понял, что разговор был коротким. Его потом пригрели у себя соседские алкаши – муж и жена Синягины. Синягин был слепым, дядя Вася глухим, но сошлись они не на почве общей неполноценности. Одинокий Вася жизненно нуждался в общении, а Синягины жизненно нуждались в водке, позволить которую сами себе не могли по причине хронического тунеядства. Ограничивались они в лучшем случае незамерзайкой. Появление в их доме работающего собутыльника существенно разнообразило их ежедневный рацион и вскоре на лестничной клетке стали появляться пустые бутылки из-под портвейна, водки и дешевого коньяка.
Несмотря на слепоту, Синягин, обуреваемый ревностью, периодически очень резво носился за своей супругой по двору с топором. Подозревать в супружеской неверности беззубую женщину с опухшей синюшной физиономией может прийти в голову только слепому. Хотя не исключено, что она представлялась ему писаной красавицей. Как бы там ни было, красавицу свою он ревновал со страшной силой и, носясь за ней с топором, вопил:
- Убью шлюху!
Синягина, в одной ночной рубашке, еле унося босые ноги от разбушевавшегося ревнивца, голосила в ответ:
- Да я тебя одного люблю!
- Врешь, сука! Ты с Вовкой е…сь!
- Ох…л, что ли, Вовка – мой брат!
Тот факт, что потенциальный любовник жены приходится ему шурином, особого значения для Синягина не имел. Утомившись от бессмысленной погони за неверной супругой, он бросал на асфальт топор и тихонечко, на ощупь – от столба к столбу, от скамейки к скамейке ковылял к дому. За ним с поднятым с земли топором (не пропадать же добру!) на небольшом расстоянии следовала жена.
Жертвой очередного обострения синдрома Отелло стал Вася. Синягин, приревновав жену к глухому собутыльнику, зарубил его топором, который супруга после каждой погони упрямо приносила обратно в дом.
Похорон я не помню, а поминок и вовсе не было. Во-первых, некому их было устраивать, а, во-вторых, не на что. Зарплату всем сотрудникам Ремонтно-Монтажного Управления отдавали куриной тушенкой и баночками с газированным напитком 7upили не отдавали вовсе. Какие уж тут поминки. Мой папа, будучи сварщиком, воровал электроды для сварки и продавал их дешевле рыночной стоимости, мама приносила с работы в кастрюльке остатки сладкого плова, картофельного пюре и печеночных котлет. Котлет всегда было много, потому что дети в детском саду категорически отказывались ими питаться. Праздником для нас с братом были дни, когда у кого-нибудь из маминых воспитанников случался день рождения. Родители именинника несли угощение – пряники, вафли, пироги, конфеты. Не съеденные сладости мама приносила домой, и это был наш маленький пир, зачастую при свечах. Электричество в Приморском крае вырубали по нескольку раз на дню. В газетах с удручающей регулярностью в разделе анекдотов печатали один и тот же: «Жители Приморья шикуют. Представляете, каждый день ужин при свечах!». Свечи покупали с запасом, они считались главной валютой. Мы с братом развлекались тем, что капали расплавленным парафином друг другу на руки, проверяя себя на выносливость. Холодную воду, к слову сказать, отключали едва ли ни чаще, чем свет, а горячей воды в Артеме отродясь не было. Самые зажиточные граждане имели титаны. Мы мылись водой из батареи, которую перед тем как наполнять ванну, нужно было хорошенько слить – из-за ржавчины.
Вот они – запахи моего детства. Сейчас таких запахов нет. У каждого из нас были трудные времена в жизни. Но детство у всех пахло по-особому. Оно пахло… детством. 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента