Дом
пионеров

"Что такое любовь? Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь.
Все, все что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю..."

Лев Толстой

 

 

 

Я находился в доме один, когда жена позвала меня с улицы. Открыв окно навстречу прохладному ноябрьскому воздуху, я спросил у нее что случилось.  Она ответила мне также громко как и звала, что дети нашли мертвую кошку и что мне надо завтракать побыстрее и выходить к ним, чтобы вместе ее закопать. На мой же вопрос «где она?», я получил ответ, что у бочки. Бочка эта была тут же рядом, хорошо видимая из другого окна. Это была бочка, в которую с крыши по стоку сливалась дождевая вода. Черная, пластиковая, она была почти всегда полна водой и отражала небо когда кто-нибудь бросал на ее взгляд. Я подошел к этому другому окну и, взглянув на бочку и вокруг ее, сразу увидел кошку.  Мокрое темное тело лежало между бочкой и крытой верандой. Видно было только бок – что-то темное, неподвижное. Голова же и хвост были не видны.

 

"Ну вот, пришло несчастье кошку хоронить !"  – вздохнул я, вспоминая, что приехал на дачу лишь за тем, чтобы ничего не делать, отдохнуть.  Эх, что за несправедливость! Вот теперь придется кошку хоронить, хотя она могла спокойно прийти умирать куда-нибудь в другое место. А ведь я еще и не позавтракал. Что же, завтракать прежде и уж потом хоронить или наоборот?

 

Я пошел на кухню и стал обжаривать вареную картошку в масле, посыпав ее петрушкой, молотым перцем и куркумой. С шипящей сковороды тянулся вверх пряный восточный аромат и ломтики картофеля становились похожими на золотые слитки еще до появления корочки. Дети играли на улице, казалось, позабыв про кошку, которую они нечаянно обнаружили, а жена возилась в большой клумбе с утеплением цветов на зиму. Стоя у плиты, я решал что мне сделать прежде – поесть и хоронить или уже хоронить натощак, а поесть позже. Вопрос решили дети, которые неожиданно с шумом вернулись домой. Два моих сына: пяти и шести с половиной лет, розовощекие, радостные, крича и толкаясь, они разделись бойко и уселись смотреть телевизор, довольные утренней прогулкой и тем приключением, которое случилось с ними и еще ждало их. Глядя на сыновей, я решил, что раз они вернулись, а без них хоронить не хорошо, то значит так и быть, сначала поем горячего завтрака.

 

Я поставил большую тарелку с жаренной картошкой, с яйцом и резанными помидорами на стол. Все это красиво лежало, усыпанное зеленью, дымилось и щекотало ноздри, но я вдруг представил, что виды мертвого тела во время похорон могут вызвать тошноту, а копание на сытый живот – тяжесть и одышку. «Да к тому же я и зарядки еще не делал! – вспомнилось мне, к которой успел привыкнуть в городе из-за прогулок с собакой. И я встал и пошел на выход. “Копание ямы заменит мне зарядку и если дети не выйдут, то и поесть еще успею.” – пронеслось у меня в голове. Быстро одевшись, я очутился на улице.

 

 

Утро начинало превращаться в замечательный день. Осенние тучи, до этого закрывая небо ровной плотной пеленой, стали как-то разлетаться друг от друга, показывая солнце. Тишина вокруг, яркие, косые лучи из-за туч и зеленая, сочная еще трава от отсутствия заморозков, наполняли все вокруг уже забытыми почти яркими красками. Пахло дымком. Я взял две лопаты из сарая – штыковую, чтобы копать и совковую – закапывать и пошел за забор мимо дома. По пути я мельком взглянул еще раз на застывшее тело мертвой кошки... Место я определил сразу, как только вышел из дому: за участком, под высоковольтными проводами, уходящими вдаль через поле к виднеющейся вдали церкви. «Здесь никто ничего не будет копать или строить - подумалось мне - да и от забора приличное расстояние.» Воткнув обе лопаты в землю и делая разминку рукам, я вдруг вспомнил что надо бы примерить размер ямки, да и вообще взглянуть на виновницу поближе.

 

Кошка лежала на земле, на боку. Голова ее лежала под верандой, которая отстояла от земли на некотором расстоянии. Все же остальное тело ее было снаружи и открыто непогоде. Мокрое, худое, темное, с выпирающими берцовыми костями, оно застыло здесь под окнами и, казалось, уже вписывалось в общий контекст осенней грязи и мокроты. Черт ее дернул прийти сюда умирать! – рассердился я снова. С другой стороны как повезло, что она легла тут, – на виду, а не глубоко под верандой... Иначе, заметили бы только по вони снизу и доставать пришлось бы с трудом. А тут лопатой подниму и отнесу. Вот так во всем плохом можно найти и позитивную сторону” – мелькнуло у меня в голове. Я оценил взглядом размер тела и пошел обратно к выбранному для похорон месту. 

 

 

Яма копалась легко. Мокрая глинистая земля тяжелыми кусками поднималась наружу и складывалась холмиком рядом с могилкой. Мне стало тепло от работы: руки и спина разогрелись, на щеках выступил румянец. Солнце окончательно выглянуло из-за туч, непривычно низко для этого времени суток и засветило ярко и пронзительно. Прохлада, свежий воздух, яркие лучи и физическая работа оживили меня и подействовали возбуждающе так, что хмурое доселе настроение мое и досада исчезли как-будто и не было их. Хватит, наверное, уже копать – сказала подошедшая ко мне жена,  глядя в глубокую яму, но я продолжал вытаскивать землю. Послушай, – проговорила она – только не говори детям что это “Кискис”. А разве это “Кискис” ?! – спросил я, остановившись.

 

Вначале лета к нам на участок стала приходить беременная кошка. Эта была самая обыкновенная уличная кошка. Она сразу понравилась детям, поскольку ничуть не боялась, а наоборот всячески отзывалась на их внимание и ласки. Дети мои окрестили ее «Кискис», а мы с женой стали подкармливать ее. Выглядела она даже несколько хуже, чем обыкновенная уличная кошка: грязновато-серого цвета, с пятнами по бокам, очень худая, с маленькой головой и непропорционально большим животом,  она смотрела к тому же каким-то измученным голодным, просящим взглядом. Лишь только белая грудь ее и все четыре лапки также белые на концах оставляли за ней немного привлекательности. Может быть мы были и не рады ей, но она доставляла столько радости детям, что ей прощался и ее вид и голодный взгляд, и то, что она может родить нам вскоре целую стайку котят. Так стала она захаживать всякий раз, когда мы приезжали – за едой и поласкаться, пока в середине лета мы не привезли с собой молодого, только что купленного щенка немецкой овчарки, который ростом был уже с большую взрослую собаку. От вида грозного лохматого пса и низкого, басовитого его лая, Кискис поначалу пряталась под верандой, а потом и вовсе пропала. Она не появлялась и в следующие разы и мы уже забыли почти про нее, пока один раз она вдруг не пришла и вместо того, чтобы снова прятаться и убегать от нашего овчара, вдруг стала сама нападать на него. Беременная кошка на сносях, как и только что родившая опасна своей безрассудной смелостью и щенок наш, при всем своем внушительном  виде, получив от нее острых когтей, вдруг сам превратился из хищника в жертву. Тут уже нам стало жаль своего овчаренка и мы стали прогонять кошку, чтобы она не лишила его глаз. И прогнали. На том и расстались с ней, казалось, навсегда.

 

Однако, в конце августа, когда я приехал один, без семьи и собаки, утром следующего дня я увидел на веранде в окно Кискис и.. о боже! – несколько милых маленьких котят. Котята эти уже бегали во всю, иногда, правда, спотыкаясь и падая. Были они очаровательны, как и все месячные котята, но мне бросилось в глаза, что один был особенно хорош: весь темный, пушистый, с чистейшим белым воротничком на груди и белыми кисточками на лапках, большими светящимися глазами – он должен был стать по-настоящему красивым котом или кошкой. Другие, его братья и сестры, тоже были ничего: Один был рыжеватый, другие серые как мама. “И у некрасивой кошки родятся красивые котята” – пришло мне на ум. Я налил им молока и разбил яйцо. Котята, рассыпались при моем появлении в разные стороны, как воробьи, кошка же наоборот, пошла мне на встречу. Она выглядела уже много лучше, чем прежде. Без живота и со спокойным, я бы сказал, уверенным взглядом матери. Я поставил оба блюдца: с молоком и яйцом на пол веранды и пошел в дом, чтобы не пугать малышей. “Интересно - сама съест или детям оставит?” – подумал я, заходя в дверь. Мне стало интересно посмотреть и я осторожно подошел к окну, выходящим на веранду. Кискис сидела неподвижно рядом с едой и благородно ждала когда дети вернутся к ней. Котята уже бежали к ней по-одиночке и вскоре вся стайка стала жадно лизать и пить еду из блюдец . Так я подкармливал их в течении дня и на другой день. На третий же день утром я уехал. Прошло еще время. В следующие наши приезды с семьей и собакой она уже не приходила и я снова неосознанно вычеркнул ее из памяти. Может быть дети были слишком шумны, может собака была причиною, а может нашла себе других благотворителей – кто знает! Так я в третий раз позабыл про нее.

 

Но она неожиданно появилась снова. Закончилось бабье лето, наступила хмурая осень. Непрекращающиеся дожди и суматоха в городе не позволяли нам выбраться на дачу. Наконец, когда выдался сухой выходной день, мы поехали готовиться к заморозкам: выкапывать клубни цветов, собирать остатки урожая с грядок, прятать лишнее с улицы под крышу и тому подобное. Я взял ведро и пошел к большому полю, что располагалось рядом через дорогу, чтобы принести кукурузы. Ее каким-то чудом еще не скосили к этому времени. Каково же было мое удивление, когда сразу за калиткой меня приветливо встретила Кискис. Она была уже одна – без котят. Не могу сказать, что я: обрадовался ей или наоборот – расстроился. Мне показалось, что не получив от меня еды, она оставит меня тут же. Но Кискис с какой-то радостью поспешила со мною к полю, не отбегая от меня и, казалось, ничего не прося. Я начал собирать кукурузу, зайдя подальше в заросли и стараясь выбирать початки по-лучше. Она же стала охотиться на птиц, которых было тут море вокруг: то пропадая временами, то появляясь снова. Когда я вышел с поля обратно к дороге, Кискис выбежала вслед за мной и пошла снова рядом, провожая меня до участка.  Вскоре я снова вышел за новой партией и все повторилось как в первый раз. “Чудная! – подумал я. – не голодная, видимо, свободная. Бегает так легко, весело – хорошо ей! Где-то кормят ее, наверное..”. В третий раз, выходя за забор, я позвал детей, чтобы они поигрались с Кискис. Дети выбежали и обрадовались ей, а она им, но когда я двинулся к полю, она быстро оставила их и снова побежала за мной. Детей с собою я не взял – было грязно. А Кискис и в третий раз с удовольствием проводила меня. Когда мы вернулись к калитке, я поймал себя на мысли, что был рад такому проявлению чувств по отношению к себе. Это было неожиданно, странно, развлекло меня и тем сильнее, что такое проявление чувств было искренним, настоящим, поскольку я не только не кормил ее, но и не видел просьбы об этом в ее глазах. Мне даже стало казаться, что я начал привязываться к ней.

 

И вот жена говорит мне, что у дома лежит мертвая она – Кискис. Как так?! Не может быть... – Не говори детям, а то они расстроятся - проговорила она снова.  – Да, но это не Кискис! –  вырвалось из меня. Все те три раза, что я смотрел на мертвую кошку: сначала из окна, потом проходя мимо с лопатами, потом прикидывая ее длину перед копанием ямы, я ни на секунду не подумал о Кискис. Та была короткошерстная, светло-серая кошка, резвая и молодая еще на вид. А эта была с длинною шерстью, кажется, гораздо более темной и умерла по-видимому от старости,  поскольку не было видно внешних повреждений.

– Может быть, я ее так закопаю, по-тихому ? – сказал я медленно, глядя в яму. – Чего детям на это смотреть?

– Нет. – возразила мне жена. Они ее нашли и и расстроятся, когда узнают, что похоронили без них. Для детей ведь это целое событие!

– Это и для меня целое событие.. –  пробурчал я. Ладно, пойдем я на лопате ее сюда принесу. А ты зови их что-ли. 

 

Я взял совковую лопату и пошел к бочке. “Вот все-таки жена понимает некоторые вещи, если не умом, то какой-то своей логикой – стал говорить себе я, – детям не просто для интереса надо показать похороны мертвой кошки. Одновременно, этим надо сказать, что есть жизнь и смерть, что всякая жизнь рано или поздно заканчивается смертью и умерших закапывают в землю. Что любить надо и дорожить теми кто рядом пока они живы.” 

 

Я стал подсовывать лопату под уже неподвижное тело, аккуратно, так, чтобы все оно не соскочило. Вдруг, во мне почему-то явилась какая-то торжественность, какое-то уважение к тому, что я сейчас делал, как-будто к чему-то таинственному и важному. Я снова обратил внимание на то, что голова мертвой кошки лежала под полом веранды и была суха, в отличии от всего остального ее тела. Подошла жена. Я стал поднимать лопату с кошкой, когда она посетовала вдруг на запах от нее и указала на червей, которые остались лежать на открывшейся земле. Ничего не говоря, я быстро понес труп за забор – к вырытой яме. Я положил его у самого ее края и тут впервые решил посмотреть на лицо. Кошачья мордочка, с провалившимися глазами и открытым ртом, серая шерсть на сухой голове и белая грудь – все это вместе вдруг больно кольнуло меня в сердце. Я оглядел внимательно лапы и хвост и узнал в этом темном, мокром куске истлевающей материи, бывшим когда-то живым и подвижным ее – Кискис. "Почему я не узнал ее сразу ? Почему она умерла? Почему я переживаю вдруг? – стал говорить я себе в волнении. Неужели только лишь из-за детей !? "Да, точно, если дети узнают, что это она, то непременно расстроятся!» – проговорил вдруг во мне как-будто другой голос. – Значит, надо похоронить ее без них. – заключил я мысленно. – Да, но если узнают, что похоронили без них – расстроятся еще больше! – проговорил снова голос. – Да, но это уже не развлечение! – заспорил я с ним. – Вот именно, а воспитание. Зови детей !
Я покорно воткнул лопату в вырытую кучу земли, повернулся к дому и прокричал жене: "Эй, где там дети?  Все готово!"
 

Когда дети подошли вместе с мамой и замолчали при виде кошки, ямы и моей серьезности, я проговорил им: “Ну что-же, смотрите быстрее, сейчас будем закапывать.” – Не трогайте только ее! – сказала им жена. Я подождал немного пока они молча оглядели все и боясь, что они узнают вдруг Кискис, поспешно опустил лопатой мертвое тело в яму и стал закапывать его землей. “Вот видите, малыши, жила кошка, бегала, играла, но пришло время и она умерла. Мы ее закапываем в землю и от нее вскоре ничего не останется, ну может быть кроме костей. Все рано или поздно умирают и остается только память. Память же может жить долго после смерти, но и она может исчезнуть, если не останется никого, кто будет ее хранить...” К этому моменту могилка была уже закопана, осталось лишь аккуратно собрать раскиданные в сторону остатки земли. – Идите, поиграйте на участке, покопайте что-нибудь в песке – проговорил я. Дети тихо ушли. Мне стало грустно.  Куда-то делось вдруг то благостное настроение от яркого и красивого утра. И солнце, продолжавшее светить и трава, и воздух были все те же, но уже не оказывали того поднимающего воздействия, какое вызывали прежде. Вспомнив про несъеденный завтрак, я пошел в дом. Осторожно выброшенные в мусор перчатки и тщательно вымытые руки должны были стать преградой для случайного отравления. Завтрак был уже холодным. Я налил горячего кофе и принялся есть. Но елось с трудом. Картина мертвого лица с пустыми глазницами, открытым ртом и торчащими зубами без языка и главное тот факт, что это была Кискис, чьи быстрые и ловкие движения я помнил и мог сравнить с безжизненным и поедаемым теперь червями телом, мешали мне. Вошла жена и сказала, что на улице, от бочки теперь отвратительно пахнет. – Целая кошка лежала и не пахло! – рассердился вдруг я, – А убрали и надо же, теперь воняет! Тебе просто кажется, это психика.. – сказал я уже мягче. – На улице свежий воздух, ветерок, не должно пахнуть. Не думай об этом... Жена ушла. 

 

Я же не мог есть. Зачем она пришла, почему именно к нам? Почему умерла? Где теперь ее дети? – стали возникать сами по себе во мне вопросы. Почему я в конце концов не поел ранее, как хотел. Вот теперь и еда не в удовольствие. Одно хорошо, что размялся. И детям будет что вспомнить.

 

Я вышел на улицу, на веранду, с которой открывался весь наш большой участок. Жена продолжила что-то делать на клумбе, дети копались в песке. Я облокотился на перила и стал смотреть на свой прудик, выкопанный тут же рядом. Гладь воды, как и в бочке, отражала подвижное небо. Рыбы иногда пощипывали что-то на поверхности, но уже редко, не так как летом. Все растения, камышики и ирисы повысохли, вода была темной и холодной. Уже не чувствовалось в пруду той живой, веселой летней жизни. Природа готовилась к зиме.

“А ведь и правда, могла бы под веранду залезть глубоко, чего одну голову засунула? – снова стал думать я о Кискис. – Тогда бы конечно, обнаружили ее только по запаху. И намучились бы вынимать отуда, истлевшую, смердящую – залезть туда можно только ползком по земле. Неужели, она специально так все сделала? Чтобы видно ее было. Не может быть !”

 

И вдруг, как на экране, по стеклянной глади пруда передо мной стали возникать все те эпизоды наших с ней коротких встреч: как я кормил ее беременную, как набрасывалась она на овчара, отстаивая свое право приходить к нам, как привела котят и благородно не трогала еду, как бегала, наконец, за мной словно собачка, в поле, так просто, не за кормежку. «Неужели специально именно к нам пришла?» Неужто неспроста все? И вдруг мне стало так ясно, очевидно, все факты и события сложились в единое целое, что я почувствовал как-будто какое-то прозрение, словно сделал открытие, сказав неожиданно себе: " Ну конечно же неспроста!". Мне вдруг подумалось, что я могу рассудить как она могла "рассуждать". Что ей хотелось умереть там, где ей сделали добро и потому она пришла именно к нам. Ей хотелось, чтобы ее увидели и нашли и поэтому, она не залезла под веранду целиком, а лишь спрятала голову от непогоды. И последнее, ей хотелось, чтобы именно я похоронил ее. Но для чего? Что я такого ей? Во всей ее жизни должно было быть много таких как я! Неужели из-за возникшей в ней привязанности ко мне, любви ? И тут меня осенило, я понял самое главное –  то, что составило сущность всего происшедшего: “А потому ты, что следующим летом придут мои дети и я хочу, чтобы тот, кого я выбрала, кто хоронил меня, чтобы он не прогнал их, а накормил и приласкал, хотя бы в память обо мне...”

 

 

Уже едучи в машине по дороге в город, в тишине ночи, под убаюкивающей шум колес, со спящими сзади женой и детьми, я невольно снова вспомнил прошедший день. Я вспомнил мысли свои и чувства, сомнения в «разумности» кошки и это мое «не может быть», и главное вывод свой – неожиданный и такой сильный в своей пугающей логике, что я не мог снова, спустя время, не согласиться с ним иначе, как сказав себе: “Да разве природа не разумна?!  Да уж куда разумнее нас! А значит и дети ее разумны, даже если не признавать этого и не видеть в них ничего, кроме инстинктов. И следовательно, глупо не то, чего мы не понимаем, а глупо само наше непонимание. Ведь, теперь я знаю, уверен, – я не смогу оттолкнуть ее детей и даже более того, буду ждать их появления следующей весной! И они придут. Вот увидите! Потому, что все умирает и исчезает, а память нет, память – остается.. пока живы те, кто ее хранит... "