Работа пионера

КРАСНЫЙ ТЯЖЕЛЕЕ ГОЛУБОГО /рассказ/

Юлия Санжаревская Юлия Санжаревская
17 ноября в 14:08
 
Снова взяли кровь на группу. Не верят.
В хирургии на втором приветливые. Но развернули, сказали, зайка, иди на пятый, нам тут своих хватает.
Зайка пошла на пятый. Не так просторно, не так красиво, но тоже хорошо. Определили в палату. Халатик есть? Есть. Маечка длинная есть? Футболка есть. Ну, попу прикрывает? Прикрывает. Хорошо. Оставайтесь в ней и халатик сверху. Трусы и лифчик снять. Операция во второй половине дня.
А можно попозже всё снять?
Ну, доктор придёт знакомиться, тогда и снимете.
/9:15/
 
 
Палата 509 А.
О, здравствуйте. Вставайте, пойдёмте знакомиться.
(Хорошо, что я всё ещё одета).
Я ваш лечащий врач. Подпишите тут и тут. Согласие, что вы знаете про чулки. Про чулки? У меня нет чулок.
Чулки есть у нас.
 
И не есть и не пить.
Хорошо.
 
В кабинете старшей медсестры, где мне подбирают чулки хрустальная чашка с мармеладом.
Дама за шестьдесят делает начес под тусклой лампой в ванной комнате палаты напротив. Она выходит в коридор и тяжело качает широкими бедрами.
В белых колготах. Тут все ходят в колготах.
Теперь понятно. Компрессионные чулки. Верю, что они нужны. Ну и дешевле. В аптеках, говорят, по пять тысяч.
 
/10:30/
Уборщица приходила.
Хозяйничала. Ругалась, что с чУмаданами приезжают. Как на югА.
Ну и че, говорит, выскоблЮт тебя, че с чемоданами-то. Двое трусов, лифчик, халат. А то и фены тащУт и халаты меняют.
 
Ругалась на комнату Б, что дверь закрывают. Не закрывать, я сказала!
 
Говорит, смотрит, а глаза у неё разные. Один серый, другой зеленый.
Ведьма.
 
 
/10:58/
В палате Б говорят без остановки. Преимущественно про беременность и роды. Как будто мы в роддоме, а не в хирургии. Двери открыты. Оля молча смотрит в потолок, обернутая белым своим кононом, точно младенец.
Читаю Арнхейма и не могу сосредоточиться.
Я теперь «линия, которая отклонилась от центра. Или шар, в верхнем правом углу пустого квадрата». Я доставляю «крайнее неудобство смотрящему».
 
Заходила медсестра. В голубом костюме. В сестринской шапочке. Положила на соседскую кровать постельное белье. Во второй раз пришла с вещами, села на эту кровать рядом, стянула шапочку и сказала: «Оля».
Я неуверенным перекосом бровей спросила - соседка ли она мне, она кивнула, и я ответила: «Юля».
Оля переоделась в чёрный велюровый костюм пациента больницы и легла под белое одеяло.
 
 
«Что касается цвета, то красный цвет тяжелее голубого, а яркие цвета тяжелее, чем тёмные. Чтобы взаимно уравновесить друг друга, площадь чёрного пространства должна быть большей, чем площадь белого пространства. Частично это является результатом эффекта иррадиации, который заставляет яркую поверхность выглядеть относительно большой».
Рудольф Арнхейм «Искусство и визуальное восприятие», глава 1.
 
 
/13:00/
Где же врачи. Пора переодеваться.
Арнхейм уже не воспринимается.
Хочется любимого ризотто с чернилами каракатицы и морепродуктами.
Но мы помним: не есть, не пить.
 
Ждать не пришлось, вскоре в дверях появилась медсестра в розовом. Собирайтесь. Это снять, это оставить. Шапочку наденьте.
Я тут же решила, что нас повезут через улицу, и беречь надо именно голову. Занервничала.
Но через минуту мне принесли такую же одноразовую сестринскую шапочку, что была у Оли.
 
Сели у предоперационной на кожаные диваны. Ждём.
 
На всё отделение заорала сирена и спокойный женский голос уверенно объявил: «Пожарная творога. На территории, где вы находитесь обнаружено задымление. Срочно покиньте помещение».

Никто не шелохнулся. Все мы продолжали молча сидеть. Объявление повторялось раз пять. Медсестра в розовом встала из-за стола и вздохнув сказала, что пойдет выяснить, нужно ли нам бежать и куда.
 
Вернулась. Учебная.
Почему никто не тренируется уходить и не учится реагировать? Тестовая, тогда уж, заключила я. Тестовая, согласились все.
 
Кто-то крикнул из предоперационной, чтобы звали. Медсестра в розовом снова встала, чтобы проводить. Оля подскочил первой, и я поняла - мне снова ждать.
Я сидела, стояла, ходила кругами. Ждала пожарной тревоги, чего угодно. Сбежать, в конце концов.
 
А когда вышли из другой двери (по всей видимости уже операционной), потирая лоб и огласив, что пациентка спит и надо забирать, я поняла, что даже сигнализация меня уже не спасет.
 
Голос за дверью - гигантский мужчина-анестезиолог.
Лапочка, душечка. Какие они все нежные с нами.
Руку сюда, эту сюда. Тут зафиксировали, там зафиксировали. Сейчас у вас во рту появится странный привкус и закружится голова.
 
/…/
Потом была палата. Кажется, я нажимала кнопку вызова персонала, и как будто она заела и её пытались отключить, и чья-то рука то ли в синем, то ли в розовом, постоянно мелькала у меня перед лицом, и свет мелькал то зеленый, то красный, то белый, и вообще, зачем вы кнопки нажимаете.
 
Потом жуткая тошнота.
Провал и неподвижность. Альпинист, так некрасиво упавший со своей звездной высоты.
 

«Несбалансированная композиция выступает случайной, временной и, следовательно, необоснованной. Её элементы стремятся к изменению своего места и формы, с тем, чтобы занять положение, лучше удовлетворяющее общей структуре. В таких условиях мысль художника становится непонятной. Модель оказывается неопределенной, и нельзя решить, к какому из возможных очертаний ее можно отнести. У нас создается впечатление, что процесс работы над картиной был неожиданно прерван где-то на половине пути. Временная неопределенность дает повод для болезненного ощущения остановленного времени».
 
///
А Оля, как оказалось, работала в этой же больнице, на первом этаже Хирургического отделения. О том, что она здесь, на пятом не должны были знать, особенно мама и другие врачи с первого. Напуганные глаза Оли и то, как она первой побежала в операционную, не оставили сомнений. На утро Она снова надела свой голубой костюм медсестры, покорно натянула шапочку и так же в два захода, как и появилась, исчезла.
 
 
 
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Блог-лента