Пробел

"Что делать с рублем?"

Рассказ-зарисовка

 
Москва в самом начале 2020-х. Весна, март. Не по-российски тепло. Серые газоны – совсем без снега. По Кутузовскому проспекту в потоке Мерседесов и Хендай Солярисов несётся белая Камри. Я опаздываю в аэропорт, как обычно уже последние пять лет. Сижу пристегнутым на заднем сиденье и строчу в телефон распоряжения перед командировкой: 
 
"Эта фотография не подходит для статьи. Замените, пожалуйста. Спасибо! … Напишите акционерам, что у нас вышел приказ по коронавирусу –никаких поездок, так что скайп-колл, пожалуйста. Спасибо! … Форум переносим на вторую неделю июля, пожалуйста. Спасибо!"
 
Пишу в Айфон, а сам думаю: "Что же делать с рублем? Куда все это катится?". Ну, на второй вопрос ответ в принципе всем уже давно известен, а вот, что с рублем делать, непонятно. 
 
Новость про обвал цен на нефть застала меня в уютной квартире на Каретном ряду, где мы с невестой вынуждено остались на ночь. Едва проснувшись, я сразу ощутил тревогу, смешанную с тоской. Так бывает, когда вам поздно вечером звонят из больницы, где у вас лежит близкий человек. Вроде ещё ничего не случилось, но ты уже все знаешь. Два сообщения в Whatsapp все объяснили: нефть -30%, доллар плюс шесть, рубль споткнулся и покатился вниз. Падения никто останавливать не собирался.
 
И вот я сижу в машине, у водителя играет моя любимая радиостанция, но нью-вейв джаз и кожаные кресла уже не дают той приятной уверенности как неделю назад. Потому что у всех висит этот вопрос: "Что делать с рублем?". Может доллары сейчас купить? Может ролексы, давно хотел? А может билеты в свадебное путешествие? Надо наверное срочно оплатить площадку и кейтеринг для свадьбы, пока не пересчитали! А может наоборот бизнес купить у разоряющихся? Кафе, маникюрный салон, парикмахерская: доходность пятьдесят тысяч рублей в месяц - открываю я объявления на Авито. 
 
–Приехали, –отвлекает меня водитель.
– Действительно, приехали – думаю я, и окончательно понимаю, что кофейня, маникюрный салон, парикмахерская – это не про меня.
 
Я иду по пустоватому Шереметьево. Охранники на входе дополнили свою униформу марлевыми масками. Спускаюсь в бизнес-зал. Тут-то народу полно, как всегда. Коронавирус халяве не помеха. Девчонки в костюмах Филипп Пляйн и Лоро Пьяно пьют кофе с фрэшем – ждут вылет в Майами; мужики в заношенных бурых рубашках и золотых часах пьют пиво и наворачивают блины с фаршем – летят в Магадан. Я лечу в Тюмень, где в маленькой деревеньке в 40 км от Пыть-Яха меня ждёт встреча с человеком, который чудом не погиб на нашем производстве. 35 тысяч вольт из трансформатора прошли по дуге, сохранив ему жизнь, но оставив его инвалидом навсегда. Я должен ему, как и каждый, кто получает эти нефтяные доллары. Должен помочь ему вернуться к нормальной жизни,  найти занятие. Сидя в офисе класса «А» на Садовом кольце, ты этого не чувствуешь: ходишь на встречи с важным видом, подбираешь галстук под костюм, расстраиваешься из-за закрытия любимого стейк-хауса. Ты часть своего круга, очерченного кольцом, но не часть России. Россия в 2020-м году – это другое. Это все та же грязь и ямы на дорогах, разбитые стёкла подъездов, уставшие пенсионеры. Вот она немытая наша Родина, которая вперёд и с песней, которая ни шагу назад, которая только в бой готова за тридцать тысяч рублей вахту. 
 
Бизнес-зал сменился перроном, самолет – поездом, восемь часов и я уже стою на станции в Пыть-Яхе. Если в Москве зимы, как не было, то тут во всю лежит снег. Светит яркое солнце, небо цвета лазури, воздух чистейший, пахнет лесом и шпалами. В городе отвыкаешь от природы, перестаёшь ее ценить. Смотрю как пара уркаганов за столом из ящиков играет в карты с вахтовиками на всю их месячную получку. А я стою и думаю: "Что же делать с рублем?". Но эта мысль звучит уже не так громко, как на Кутузовском проспекте или Садовом кольце. Звучит как бы чуточку стыдливо, слегка издалека. 
 
Подъезжает новенький Рендж Ровер Веллар. Неожиданно. Я такие только в журнале видел еще, а тут вот он посреди тайги. Что сказать, Россия…
 
– Как добрались? Рад с вами увидеться!
 
Трогаемся. Вокзал с ломбардом и разливными пенными напитками остаётся позади. Вдоль дороги тянут трубу. Земля под ногами рабочих перемешалась со снегом и похожа на чёрный хлеб с солью. Работягам цена на нефть невдомек, терять нечего, дальше некуда, знай своё дело: капай да закапывай. "Что мог я рассказать этим ребятам, ежедневно в плюс тридцать и минус пятьдесят, вгрызавшихся в землю ковшами, лопатами, стоявших с ног до головы в буровом растворе, рисковавших жизнью на устьях скважин. Что предложить? Сказать, что все будет нормально? Сделать вид, что все нормально и так?".
 
По бокам трассы тут и там стоят аккуратные домики с синими крышами, как и в других местах Западной Сибири, много домов из кирпича, все построено уверенно и основательно. Время от времени за лесом виднеется факел нефтепромысла. На льду реки, разноцветными палатками сидят рыбаки. Едем по извилистой дороге сквозь лес и старое кладбище, через поля, с седыми опушками.
 
– Красиво тут у вас, – чтобы что-то сказать говорю я. 
 
 – Я сам из этих краев, – вкрадчиво и доброжелательно рассказывает мой партнер из Сибири, мужчина лет сорока, прошедший путь от электрика до генерального директора, – построили с друзьями в этом году два охотничьих домика в глухой деревне неподалёку отсюда. Вывели участки из землепользования и получается всю улицу заняли, дорогу прокинули. Председатель посёлка говорит, ну раз вы новую улицу построили - называйте сами. Как хотите. Ну мы подумали, посоветовались ...
 – И что своим именем назвали? – по-московской привычке перебиваю я.
 – Нет, почему же, - он искренне удивляется, – какое в этом году главное событие? 
 
Я лихорадочно перебираю в голове Чемпионат Европы по футболу, Олимпиаду, новую конституцию.
 
- 75 лет Победы! – прерывает мои размышления собеседник, - Так и назвали 75-летия Победы. А то все вокруг 40-летия, 50-летия. Оставим след будущим поколениям, так сказать.
 
Асфальт сменяет грунтовка с хлябями и жидкой грязью - взъезжаем в деревню. По обе стороны стоят разномастные дома в сайдинге. Дети бегут к магазину, у которого догнивает свой век трактор. Мы останавливаемся у двухэтажного дома с красной крышей. Я готовлюсь встретиться с без пяти минут инвалидом. Думаю, как лучше себя вести, что сказать. За забором заливается лаем собака.
 
Открывается калитка из профнастила, выходит парень в спортивных штанах рибок, расшнурованных ботинках и кожаной куртке. Сигарета в зубах. С ним идёт седой мужчина в старомодных брюках и темной рубашке с галстуком, поверх которой накинут бушлат. Мой партнёр подходит к молодому человеку.
 
– Ну, здравствуй, Дима, – говорит он.
–Здравствуйте, Валентин Павлович. Это –мой отец, - указывает на мужчину.
–Познакомься: это наш коллега из Москвы.
–Здоровенько, –улыбается в пол-рта, с сигареты падает пепел.
 
Тут я понимаю, что это и есть тот самый человек, к которому мы приехали. Почему-то я представлял, что он будет лежать, что будет медленно скрипучим голосом говорить, что его надо будет жалеть. Но такое в американских фильмах, а тут не до соплей.
 
Проходим в дом: внутри чисто, по полу поверх линолеума разложены бежевые ковры. Садимся на кухне, светлая комната, стол под клеёнкой, окно по сибирской традиции приоткрыто и по ногам сквозит. Дима тушит сигарету в пустой консервной банке, приспособленной под пепельницу.
 
– Сын, ты гостям чаю предложи, – начинает отец.
 
Разливает кипяток по сувенирным кружкам, кидает пакетики. Мне достается кружка со стертым от частого мытья слоганом: "Всегда придет на помощь" и логотип банка.
 
– Ну, как ты? – начинает Валентин.
– Да, помаленьку, инвалидность оформлять начали еще в больнице. Рука не    работает совсем, машину пытаюсь под это дело приспособить.
– Правила безопасности написаны кровью, – пробасил отец, – Это хорошо, что ток по дуге прошел, а то так бы вообще ничего не работало. Ты нафига в этот трансформатор полез? Там же лентой сигнальной было огорожено!
 
Дима взглядывает на меня исподлобья: я же представитель заказчика. Не хочет сказать лишнего.
 
– Ты говори, как есть, не стесняйся, все свои – подбадривает генеральный директор.
– Да не знаю, в тот день уже думал про дом, два дня до конца вахты оставалось.
– Наверное, про вашу жену, детей думали, – пытаюсь поддержать разговор я.
– Жену, детей, – ухмыляется Дима, – про кредит я думал и непогашенную уже второй месяц рассрочку. Проценты по ней капать начали. Но можно сказать, что и про жену. На ней тоже кредит весит, но там уже хотя бы два года осталось.
– Мы тебе в полном объеме всю вахту выплатили и за время в больнице добавили. Скажи лучше, что ты дальше-то делать будешь? – меняет тему мой партнер, – Вот, у нашего коллеги из Москвы есть идеи. Они как зарубежная компания не могут в стороне остаться.
– Да, Дмитрий, безопасность – это наш приоритет номер один. Мы хотим предложить стать вам амбассадором программы по снижению травматизма на производстве. Будете на коммерческой основе выступать с речами перед сотрудниками, мотивировать, – начинаю я уверенный монолог про стратегию и корпоративную ответственность и понимаю, что все эти слова абсолютно мимо.
– Да, я как-то не знаю. Я руками работать привык,  –  Дима невольно бросает взгляд на обездвиженную конечность под свитером, - языком чесать не мое так-то.
–  Я могу побольше рассказать про программу, помочь составить ключевые тезисы.
– Ты подумай, Дима. Что с деньгами-то и кредитами делать. На одну инвалидность не проживешь, – поддержал меня Валентин.
– Спасибо, Валентин Павлович, я подумаю конечно. Но я автослесарем после школы работал, может в Ишиме получится на полставки в машинах поковыряться устроиться. Да и огород с женой по весне засеем. Выкрутимся, мы же русские, куда деваться.
­– Живы будем, не помрем – скажу умирая, – хрипло процитировал какой-то шансон отец.
 
Разговор дальше не клеился. Мы посидели еще минут пятнадцать. Я дал свою визитную карточку, попросил Дмитрия написать, если надумает принять участие в программе. Когда мы уже подходили к машине, он спросил:
 
– Скажите, чего у вас в Москве все такие грустные?
– Грустные, – я растерялся, – наверное, свежего воздуха не хватает.
– Свежего воздуха? Вот, чего-чего, а его у нас тут завались!
 
На перроне в Пыть-Яхе я сообразил, что вопрос "что делать с рублем?" меня как будто в той деревеньке отпустил и, чем дальше от столицы, тем он звучит тише на фоне уверенного наотмашь "куда деваться". Так что наверное дилемма не в том, как быть с рублем, а шире. Но это вы уж сами решайте. А я побегу, Москва она такая: дела делать надо.
 

2021, Москва
Н.А.