Пробел

Каждая душа вкусит смерть
 
Жду Тебя, приходи.
Александр Блок, из писем
 
1.
мы все узнаем, что будет после смерти
 
2.
покупаешь ракету
еды и воды на неопределенное время
взлетаешь и
 
далеко, далеко
 
ты столько всего увидишь
и никому не расскажешь
 
до тебя далеко
а до смерти четыре шага
 
3.
я не знаю зачем нужна память
 
нет, понимаю
но зачем?
 
4.
я сижу и смотрю
в чужое время
 
оно заканчивается
 
5.
твое лицо как разбитое зеркало
я беру его голыми руками
 
6.
я контрабандой увезу твое сердце
в свободную страну
 
там ты будешь мне жена
 
7.
девушка,
вы случайно не смерть?
 
тогда почему
я должен вкусить ее?
 
 
Между человеком и Богом в исламе пустота 
 
А.
 
1.
что же такое наследовать землю?
 
стирающая народы правда давайте
построим мир на не-правде / не-лжи и мире
 
2.
он говорит
адат от предков
а шариат — от Бога
 
не надо любоваться зеркалом если
его осколками можно вырезать на стене твоего дома стихотворение
 
как ты навсегда откроешь глаза
 
3.
позволь
 
взять твою руку
будто старые субха
 
я рассыпал бусины
словно семена
в каждой строке
 
из трупов
вырастут цветы
их кому-то подарят
 
4.
если бы я рисовал тебя, то это была бы тонкая смуглая рука с растопыренными пальцами, вся в кольцах-браслетах, которая делает небрежно жест, будто только-только хочет что-то взять и непонятно, то ли со всей силы, то ли очень медленно, потому что нет никакой разницы, ты уже внутри, едва посмотрел
 
5.
ты похожа на красивую фотографию
 
мне уготован ад если
я не смогу ее оживить в Судный День но
 
хотя бы это
 
6.
ты достойна глупостей и
совсем забавных слов:
 
я думаю, что ты красивая
 
7.
наш остров мал,
а ночь длинна.
 
я найду твои руки
и выколю ими глаза
 
возьму твою руку
и молодое деревце
 
пробьет последний час
я посажу его в роще
и проведу тебя до дома
 
 
Ночь в торговом центре
 
N., «первая казахская 3Д модель»,
выходит по ночам из баннера,
словно из пены: озирается по сторонам
 
(взгляд вновь затуманен)
 
ищет уборную —
не знает зачем, если
среди оживших образов ее никто никогда не видит (она
пыталась говорить с тем красавчиком
из рекламы Армани, а после
начала забывать слова); если
кровь давно не идет, и никак
не очиститься,
не омыться.
 
Заходит в Гучи, берет шарф.
Обвивает вокруг головы, словно хиджаб — здесь
такое не купишь.
 
«Рабыня ли я
Хозяина своего создателя, — думает она. —
Перед Тем
еще получается красоваться
или раскаиваться —
там еще
есть смотрение:
 
“Лучше ад Того, — говорила мне бабушка (она же
должна у меня быть), — чем их
прощение”
[она боится,
вдруг Тот услышит] —
 
Их взгляд
давно забыт —
 
я никогда не чувствовала себя
одиночее —
 
им ничего не стоит простить меня,
или проклясть, или принять, или возненавидеть — а я
еще помню, я все
помню, только не знаю зачем,
если не к кому обратиться
и не к кому возвратиться».
 
«Я когда-то просила об этом?» — спрашивает она.
«Тот не приказывает своим рабам наступать,
Он приказывает им умереть,
а ты
и на это
не способна», — говорит ей голос
где-то изнутри
через динамик в грудной клетке; она
отвечает: «Свобода
или смерть — дай хоть
свободу, раз не из глины рожденной
не узнать Джаннат,
не сойти в Джаханнам», — но микрофон
прищемило: вместо теплоты —
белый шум. Короткое замыкание.
 
N. сгорела за секунду
до азана на шурук, но никто
не услышал.
 
Ее прах нашли уборщицы,
как обычно, старые нерусские женщины.
«Прах к праху», — сказали они,
развеяв его над городом.