Пробел

красное затмение над этой

 

московской пустыней

 

куда-то недвижемся

 

молчит отчуждение

 

смотри

 

пока есть чем смотреть

 

как страшно

 

красиво

 

набухает в закатном свете

 

меланхолия

 

—

 

дерево белое моего тела

 

медленно усыхает

 

становится выщербленной лодкой

 

заросшей тиной

 

на живот перевернутой

 

в устье сухой реки

 

становится метафорой

 

которую я не хотела

 

в устье сухой реки

 

крошечное сухое желание

 

под пластами одноразовых масок

 

перчаток латексных погребенное

 

лежит пустынное еще не пустое

 

слушает другие деревья

 

—

 

брожу по выключенной Бронной

 

как мерзлая собака голодная

 

вырезаю на животе слово

 

кухонным ножом тупым

 

компромисс всего одно маленькое слово

 

эмпатия

 

жирная э перевернутая тревожная и

 

запиваю антидепрессанты

 

остывшим чаем пакетированным

 

лето

 

пшеничные твои волосы

 

 

 

в развороченной матке стихотворения

 

в сырой ее норке мясной маленькой

 

полежи со мной ненадолго

 

однояйцевые близнецы в перезревшей

 

мякоти октября зараженного

 

полежи со мной здесь

 

в эмбриональном гуле письма

 

когда срастаемся в голый текст

 

неровный шрифт комковатый

 

разомкнутые тела

 

разомкнутые объятия курсива

 

полежи ничком

 

в перверсиях древнего ворда

 

у самого подножия ветвистого клитора

 

я еще никогда не делала это

 

в стихотворении

 

это место недействия набухшее

 

пространство неприкосновения

 

это как будто трахаться под землей

 

в развалинах секса

 

в развалинах времени

 

 

 

засыпаем под разными одеялами из Икеи

 

купленными до всего

 

сейчас кажется во время оно

 

под одеялами мягкими

 

цвета восточного траура

 

цвета отдельности

 

если бы у этого слова

 

если бы у отчуждения был цвет

 

он был бы белый

 

как сжатые зубы выученного молчания

 

как буквы твоей немоты

 

как наши тела

 

на двуспальном острове разделенные

 

кто провел эту черту здесь

 

 

 

засыпаем в новом мире

 

мире без времени

 

в эдеме надвигающейся новостной ленты

 

смотрю как ты

 

сворачиваешься безразличным эмбрионом

 

бесчувственным

 

в ее подгнивающем солнечном сплетении

 

зима ближе чем кажется

 

засыпаем в белых сводках уцелевшего

 

киберпространства

 

 

 

в этой капсуле времени застывшей засыпаем

 

серотониновые разломы взламывают границы

 

по ночам слушаю сухой треск монотонный

 

тело выходит из берегов

 

или это просто оцепеневшая нежность

 

пробивается сквозь

 

растрескавшиеся кожные покровы политики

 

 

 

в твоей голове засыпаю

 

как в ладонях белой земли

 

Эвридика в подземном царстве

 

мы из одного тела

 

любви и смерти одинаково

 

взять тебя за руку

 

оборачиваюсь

 

 

 

скорая длится туда и обратно

 

мимо нашего дома

 

внутри этой распухшей ночи

 

перекатывается непрерывно

 

пока мы вытаскиваем из оцепенения

 

мертвые вещи всякие

 

вроде желания

 

вынимаем ладонями быстрыми

 

трогаем со всех четырех сторон

 

создаем руками общее тело

 

из глухонемого пространства

 

пока она растекается

 

безмятежная-неизбежная

 

по обездвиженной улице

 

белая как порченая кровь

 

которая из себя выцветает

 

пока мы еб…мся внутри

 

нашей чужой болезни

 

я знаю что ты не любишь это слово

 

я не знаю как еще и еще

 

пересказать эту нежную ярость

 

когда смотрю на твое смертное

 

органическое тело

 

 

 

в начале декабря безработная

 

в шерстяном графитовом пальто

 

больше меня на два размера

 

стою на краю фразы обледеневшей

 

этот декабрь такой холодный

 

или просто сорок три килограмма

 

преобразуют в Коцит мерзлую темноту

 

внутри моего тела

 

вываливаюсь из общего языка

 

в пальто неудобном

 

моя маленькая речь слишком личная

 

по ту сторону маргинальности

 

внутри акта разглядывания

 

в блокноте Берджера

 

сбоку от слов стою

 

рождественскую випассану в

 

Дхамма Дуллабха отменили

 

из-за пандемии

 

путешествие на край молчания

 

как мертвая раковина

 

из себя размыкается

 

мой маленький язычок напряженный

 

розовый подрагивает

 

под великим русским

 

неподъемным

 

что я скажу из тебя

 

кроме любви и усталости

 

на краю этой буквы

 

что я спою из тебя

 

кроме зимы и насилия

 

я взорвала бы тебя

 

деконструировала

 

ходила бы туда-сюда

 

по знакам препинания

 

ботинками тяжелыми

 

по незначительным деталям твоим

 

фаллическим

 

я взорвала бы тебя

 

если бы не