Пробел

На дачу заползла змея. Ужалила меня, пока я спал в гамаке. Я после укуса проснулся и понял, что умираю.
 
— Зачем? Я ведь кончусь теперь.
 
— Это мой гамак. Я грелась в нем на солнце в будни. А выходные что мне из жизни вычеркивать?
 
— Да ты везде можешь греться. Не сказать было? Я бы тебе маленький сделал и спала б там, раз тебе прям на принцип.
 
— Конечно, принцип. Я скоро рожу гаденышей.
 
— Родила бы. У меня большая дача. Хватит места.
 
— Да? А потом бы ты завел своих гаденышей и моих бы — лопатой. Я тебе не дурочка. Тем более машина под боком: садись и айда в госпиталь. Это ж не смертельно, а только из-за гамака. Там помогут. Че ты драму здесь лепишь?
 
— Не. Я умереть хочу. Как раз и солнце садится. Лягу в гамачок. Глаза закрою и буду органы считать внутренние: сначала один откажет, потом другой. Но я потерплю. Брату страховка перепадет. С меня разве толк есть? Получится — проснулся укушенный. За чертой города. А за чертой всегда одни гады.
 
— Я тебе нормально говорю: садись в машину. Еще же ничего не отказало. Доедешь. Дадут противоядие. Полежишь в госпитале. Отдохнешь. Соберешься с мыслями. С сестричками там позаигрываешь. И потом запишешься к мозгоправу. Он тебе промоет ошметок в башке, серый пудинг твой. Да и какая страховка? Брат и так при деньгах. Те че, шутки, что ли, твоя жизнь на кону! Ты чего вообще нагнетаешь? Ты кого из меня тут выставляешь? Крайнюю делаешь?
 
— Ой, че-то колет.
 
— Идиот. Ты — идиот. Что тебе колет-то? Неметь должно.
 
— Немеет тоже.
 
— Да и пусть. Ты че встал? Давай ложись назад. Помирай. Я рожу, деткам хоть поесть будет с тебя. Да и я отдохну, приготовлюсь без мыслей о хлебе насущном к постродовой депрессии.
 
— Я лягу. Похожу слегка только. Ты извини, что так вышло, что тебя втягиваю. Я ж хотел сам… Оля ушла когда, набрал ванну. Расслабился. Думаю, а бритву не взял; нарочно с собой. Вода сразу мне холодной показалась, хотя она горяченная была. Ты — пресмыкающееся. Разве тебе понять, что самоубийство — это по идее спонтанная вещь?
 
— А сейчас ты отчего такой герой? Ответственность на меня переложил? Действительно вконец тупой? У меня почему-то гамаки всегда ассоциировались с людьми, любящими жизнь.
 
— И подобного ты ужалила
 
— Я беременная: гормоны. И мученицу, заметь, не включаю.
 
— А-а-а! Какая боль. Живот. Подступило как! Прямо в брюхо же тяпнула. Садистка!
 
— Ты умирай-умирай, я кольцом потом свернусь на голове твоей пустой и дохлой в виде нимба. Светильник тебе для загробной жизни. Лечиться ехать не хочет, а все виноваты?
 
— Я что, специально? Я и не помышлял умирать. Думал, солнце сядет — на рыбалку пойду. Да даже червей накопал. Вон банка стоит.
 
— Это я правильно тебя ужалила! Ты послушай себя! Да едь ты в больницу! Успеваешь еще. Все: мужик. Выдержал опыт. Себя проверил. Мог бы сделать — но передумал. Прикинул вариантик, но переиграл, ибо дурно это. Негоже так с рельс сходить. Не решение это проблемы.
 
— Знаешь, змейка, я не понимаю, почему только перед похоронами зеркала занавешивают? Я и при жизни не мог на себя смотреть.
 
— Тебе надо было таблетки принимать. Лекарства. Некоторые из вас дефектные рождаются. В нашем мире они гибнут. А у вас каждому шанс дают. Лечат. Вот и тебе надо было. Кому сопли сдались твои? Так принял бы дозу, и все классно. И в зеркале, и на душе.
 
— Почему у человека нет выключателя? Как у лампы, а?.. А-а-а-а! А-а-а-а! Что это? Ты что, вконец ошалела? На хер ты еще раз кусила меня? Сука мерзкая. Господи, муки какие…
 
— Я от тебя устала, понимаешь? Я вчера ездила с Олегом на «хаммере». И — отлично. Круто! Сечешь? Ему 25, и у него «хаммер»! Там свободно. Хочешь так ногу положи, хочешь — сяк. А у тебя всего в обрез: денег, ума, места в машине. Скулежа только — валом. Тебе 34! И у тебя — ничего. Как ты так жил, что докатился до гамака? Который и тот — брата твоего. Он тебе, приживале, сюда продукты возит! Время проводить черту, Витя… Все. Я уезжаю на джипе.
 
— Оленька, ты меня в сердце жалишь, малышка. Малютка моя. Разве у нас ничего не было? Разве вещами меряются человеческие чувства? Свободой тела в иномарке?
 
— Да, неудачник. Да! Пускай рожу я от тебя. Мальчик там, потом девочка. Летом в городе — пыль, все за границей, на дачах. Брат твой тоже вот-вот женится. Тоже дети пойдут. Неужели я буду ему звонить и спрашивать елейным голоском и с шуточками, разбавляющими мой стыд, проситься в гости на его — его! — дачу? Мне тоже за тридцатник уже. И я хочу себя уважать. Дай хотя бы помечтать. Если Олег меня просто и поматросит в «хаммере» этом. Но я с мужиком помечтаю. А не с животным, которое по гамаку себя размазывает!
 
— Оля, зачем? Мне больно. Мне никто никогда ничего подобного не говорил.
 
— Болью лечатся. Слышал? Только тебе уже не помочь.
 
Змея подползла к смартфону Виктора. Набрала Олю.
 
— Да?
 
— Накаталась в «хаммере»?
 
— Да.
 
— Бросил?
 
— Да.
 
— А че к Витьке не вернулась?
 
— А вы кто?
 
— Знакомая хорошая. Набери скорую. Виктор кончается.
 
— Что кончается? Я пьяная. Не понимаю, какого вы несете.
 
— Ты в скорую позвони, матроска дешевая. Бывший твой уже сознание потерял. Его змея укусила, у брата на даче. Тут никого нет.
 
— И набирай сама скорую-то. Он для меня давно умер.
 
— Так тогда я крайней останусь. А виновата — ты!
 
— Ты его новая, что ли, что за бредни? Какая змея? Ты, что ли, змея? Гадюка! Меня аж попустило. Ты чего тут нагородила? Мне, что ли, предъявляешь? Вы с ним обдолбались? Я тебе говорю, вникни: Витя пустой человек. Беги от него.
 
— Он добрый. Я от него рожу! Просто умер не вовремя. Не дотерпел.
 
— Короче, я вешаю трубку. Растите гаденышей и не отвлекайтесь на пустяки. Хотите — не растите. Ложитесь в гамак и клейте ласты. Ужас, лучше бы я с его братом намутила. Досвидули!
Солнце зашло за лес, подсвечивая его красным. Змея лежала на животе мертвого Виктора и думала: «Гамак — есть. Еда — есть. До зимы еще далеко… Мужика нет. А зачем он? От них только чувство вины и дети».