Блог ведет Наталья Соколова

Я помню о вас, Сергей Петрович!

Потому-то и было написано мною в вашу еще на тот момент живую честь это короткое письмо, увы, так и не дошедшее до вас.
ссылка на текст письма:
https://schizofr.tumblr.com/post/750347816126267393/basinski-litinstitut

И чай ли тут ректорат в Варламовском лице испепелять мне взглядом?
Варламов взял в 2024-ом году в феврале месяце при Переделкинском солнечном сером свете да и отрезал: "Дать вам контакты Сергея Петровича для связи с ним? И не могу и не дам".
Девяносто секундный февральский разговор с Варламовым состоялся накоротке - в раздевалке ДТ Переделкино, при красноватом лице оплывшего в тот день книгоиздателя Бориса Куприянова, фаланстерски исполнившего роль сподручника серых дел нашего опричного двора, копающего супротив всей системы вертикальной власти.

Слава Богу, мне ума хватило и вертикаль поддержать, и разобраться в опричнине, творящейся в Литературном институте, да и о самом новодворце Варламове напрочь позабыть.

Однако ж, защитить праведных и честных, как защитить и иные думские дела - мне не под силу без помощи журналистов.

А так же донести информацию до Захара. Прилепина.

На том пока и кланяюсь.

18 августа 2026 года.

=======


Гения убить недостаточно - верно, Владислав?

“Книжная индустрия - это убийство гения? Или условие его реализации?” Это цитата из материала в “Российской Газете” Павла Басинского, преподавателя Литературного института им.Горького, писателя.

Попробую высказаться по теме и материала Басинского, и самого названия книги Отрошенко:

1. В ноябре 2023 года была на встрече, организованной редакцией Шубиной для писателя Отрошенко с читателями на выставке “Россия” на ВДНХ. Передала лично Владиславу Отрошенко своë письмо с просьбами. Ответа или реакции и по сей день нет.

2. В декабре 2023 года была на встрече, организованной редакцией Шубиной для писателя Варламова, ректора Литературного института им.Горького, ведущего телевизионного подкаста на Первом канале, с читателями в магазине “Библио Глобус”. Передала лично Алексею Николаевичу Варламову своë письмо с просьбами, в том числе с просьбой помочь связаться с моим бывшим руководителем курса в Литературном институте Сергеем Петровичем Толкачëвым (в настоящий момент не работает в Литинституте - это важно!). Ответа или реакции и по сей день нет.

3. В декабре 2023 года была на встрече, организованной редакцией Шубиной для писателя Сергея Шаргунова с читателями в Библиотеке иностранной литературы. Передала лично Сергею Шаргунову, писателю и депутату Госдумы РФ, своë письмо с просьбами. Ответа или реакции и по сей день нет.

4. В феврале 2024 года была на встрече, организованной в писательском посëлке Переделкино для Заместителя Главного редактора журнала “Юность”, Главного редактора издательства “Альпина. Проза” Татьяны Соловьевой. Передала лично Татьяне Соловьëвой свою визитку со ссылкой на материалы “Моего Блога” на mail.ru в интернете и просьбу передать вторую визитку Сергею Шаргунову, Главному редактору журнала “Юность” и депутату Госдумы РФ. Ответа или реакции и по сей день нет.

5. Из совсем давнего: я когда-то, еще будучи студенткой Литературного института, году эдак в 2011 писала письмо в литературный толстый журнал “Знамя” и высылала туда сырые, увы, текстовые материалы. Ответа так и не последовало - впрочем, ожидаемо, вполне ожидаемо - практика получения сырых текстов журналами не дает никакой возможности ни одному автору получить рецензию. Практику можно было бы доработать, да кому оно нужно?..

Вывод глобальный по стране: Литературный институт убивает гениев, так ведь, Владислав?

Однако, гения убить недостаточно, верно? Нужно ещë и Царя убить, Владислав Отрошенко.

Басинский всегда на проводе - и гениев, и Царей. Проводил он и меня - так получилось, что случайное посещение именно его (не по моей части) семинара было последним в той аудитории, где он преподавал и, наверное, преподаëт и по сей день.

Басинский-то здесь причем? Вот то-то ж и оно - Басинский никогда не при чем. Равно как и господин Варламов. Правда, прошу заметить, что Басинским дельцы мира и реалий жизни отмечают свои дела и свои прОводы, а вот Варламов сам за себя глаголет и делает - и это не есть хорошо. Сам нагадил - сам и наложил, еще и аромату нагазовал. Разовая акция Варламова в рамках литературного процесса в присутствии краснокожего стрингера Фаланстера с извечно алкоголизированным настроем прогнать и отогнать старых дам от Одсуна.

Все мои варламовские ходки по мукам, а так же отрошенковские, шаргуновские и соловьевские прошения так и остались никому неведомыми и, уверена, ненужными - словно стопы толстых журналов в советской уборной с кафелем в кирпичную клетку и веревкой спуска больших вод после больших и мудрëных ягодичных дел в присутствии романа на газете.

Литераторы глухи на сердечные мУки, даже ежели они проходят не просто у народа - куда уж им черного Либержика почившего в свои головы вобрать! - а у талантливой и замысловатой карги со шваброй в старой удлиненной полувековой ступе.

Но я так вам скажу, литераторы козлобородые да баранорогие с золотыми да посеребреными копытцами, мой швабренный перпендикуляритет - лучше которого нет! - возьмет да и выметет пол-Европы. А не то, что вашу шубинскую контору для бритья бород. Вам бороды да усы длинные гусарские в пивные пузыри попадают, да после слипаются вместе с маслом да со сметаною из борща, а еще и крохи пирожковые там смасливаются меж волос слипышами круглыми. Вот вы и не в состоянии читать перспективные тексты - уразумевать лучшее, нежели ваше собственное чекрыжное.

По ресторанам, чай ли, треба ходить, господин Отрошенко, дабы опосля кувыркаться в зеленоголовой радости колесом на ступенях ресторанного дворика? Вы так ребер не соберете - после как колесом из ресторана выкатитесь по московской Ивановской Горке да на Соляные прииски возле Кремлевской набережной сделаете откат головой. Мостовая московская камнем выложена - голова же ваша тоже будет иметь форму. Хлобысь! Покатится по мостовой умным черепом, да выкатится математическим квадратом, Владислав. Оквадратитесь невзначай, уверяю вас, если еще не уразумели оное. Берегись не автомобиля, Владислав, а автомобиля на переходе - особенно на подземном!.. И будет Отрошенко тогда в квадрате уразумевать - уж не знаю, отрада вам такая фигура короба или нет?..


До свидания, Литературный институт им.Горького, до свидания дорогой Сергей Петрович, до свидания теперь уже почивший несчастный и счастливый Алексей Константинович и до свидания Есин Сергей Николаевич, коего я, увы, почти так и не знала - лишь единожды была на его - тоже не по группе - семинаре!

Вы были лучшими, кто повстречался мне в том старом дворе с почти теперь скошенными, обкорнанными и искорëженными временем тополями, под которыми всегда стояли зеленые, чуток облупившиеся лавочки простого советского кроя. Лавочки те были, да люди ушли, а тополя, - я проходила недавно скромно поодаль, - до сего дня ещë держатся.

Видать, крепко уцепились за землю те литературные стволы деревьев, чьи кроны и ныне видны из-за усадебного старого забора дворянского гнезда, под которыми совсем еще юный до смерти Володя успел-таки полетать. Полетаевский двор института на Гоголевском бульваре пока еще цел, хоть и окна повыталкивали рабочие и поделили их на крупные щепы для щелкастых кострищ - деревянные рамы в наше-то время высоких технологий лишь ненужный сор от былых, считай, балакиревских времен, кои вспоминать нынче - лишь себя расстраивать несбывшимся или несбыточным. А кто ж теперь жаворонком во лесу иль в парковой роще запоет в день майский и ночь прохлады будет приветствовать ночными трелями, словно из сказки небывалой?

Время идет, перемещается, движется, шагает по нашим жизням своими мгновениями, сливающимися в непрерывное единое целое. Кто-то кутëнком так и скрутился на лавочке под институтскими тополями, а кто-то и под мостом московским слег, да так больше на ноги пропащие и лишенные здравых сил не встал. Горемычный и нетрезвый от торопившей его жить жизни Алексей Константинович никогда больше не войдет культурным шагом в этот залюбленный до последнего камня дворик, за забором которого настроение самой усадьбы меняется несколько раз на дню, как у привередливой барыни. То шумные студенты занимаются обыденной круговертью и волокитой меж страниц и учебных пар предметов, то напротив - белый и мокрый снег хлопьями так завалит все лавочки, что и не посидеть, даже если слишком пьян. А если долго смотреть на этот московский снег из окон дома на Гоголевском бульваре, так и не оторваться вовсе - особенно если уже стемнело, и снег валит в лучах фонарей! - всë хочется взглядом залюбить и заобьять, да и никогда от себя более не отпускать! Не выдернешь ведь изнутра нечто, что давным-давно стало неотъемлемой частью твоего существа - из него и состоит внутреннее, чем мыслит и дышит человек, чему он рад и привечает.

Алексея Константиновича любил этот старый студенческий двор своей нежной и неприхотливой, смеющейся любовью за здравие - как любили Алексея все те, что с ним даже никогда, ни разу в жизни и не выпивали. Любили за искреннее, что было в этом, насквозь пропитанным литературой и жизнью, человеке чуть более, чем средних лет - и радость у каждого своя! - он умел просто жить. Скромно, сам доходя до своих житейских истин, сам согрешая и сам после вновь и вновь выправляя содеянное, напортаченное, и даже испорченное, сам непереставая дышать воздухом лучших молодых лиц, их стремлениями и победами, радуясь всякому взгляду чего-то найденного и неожиданного, что так или иначе отражалось в глазах его, порой, нерадивых, но таких радушных на слово учеников.

“Света не бывает много, ребята”, - так он иногда говорил. И я, даже спустя годы, согласна с ним - ведь и о нëм я помню лишь свет. И его красивую и простую доброжелательную улыбку, окруженную множеством тонких морщинок вокруг умных, застенчивых, порой даже кротких глаз - глаз искрящихся даже при сером, пасмурном, дребезжащем от дождя воздухе. Глаз радующих.

У каждого, дорогой Сергей Петрович, свой путь - главное, чтобы в конце пути нас ждало лучшее, правда ведь? И я не знаю, сколько ещë должно пройти лет, чтобы я с вами имела возможность просто поговорить… Увы, я понимаю, что наша жизнь не безгранична, но память всë ж не имеет конца, и это невероятно. Посему очень надеюсь, что лучшие времена так и останутся в том старом дворике Литинститута и будут сквозь запыленные городом лучи вновь и вновь прорываться - и каждую новую смурливую осень, и крепкую и снежную, гремящую морозами зиму, и сызнова в звенящую капелью весну, и в такое долгожданное всеми на этой замерзающей земле лето. И прорываясь сквозь годы и десятилетия крепкая память о том дворике как и прежде будет дарить, благодаря непрекращающемуся оттиску ушедшего, новые силы для лучших свершений и очередных надежд. И пусть так оно и будет. Всегда. И во веки веков.

Да не остынет земля, да не потускнеет листва, да не перестанут журчать ручьи из труб по-маяковски, да не перестанет майский воздух пахнуть сиренью, да будет раз за разом, неустанно сквозь вспыхивающие зарей городские стекла, играть скользящий солнечный луч этого большого города, в котором иных и многих уже давным-давно нет!

И пусть котенок уютно лежит, прибоченившись на лавочке во дворе Литинститута, пригревшись, нежась на солнце - живому всегда было место в том дворе. Да вот будет ли и дальше так, Сергей Петрович?

“Всë еще будет”, - по-простому скажет в нашей памяти Алексей Константинович, присевши рядом с кошачьим кутëнком, от тепла и важности не обращающим на него никакого внимания, - “ну что, малой, спишь? Смотри, дурень, не проспи экзамен! ”

И на тонкую кисть Алексея Константиновича начнут капать майские мелкие капли городского дождя. Теплого, легкого и тихого. Ведь прощаться по-любви всегда приятно.

Ничего не проходит бесследно.

“Света не бывает много”, - звучит во мне далеким эхом прокуренный голос Алексея Константиновича, ушедшего когда-то в темнеющий гулкий коридор институтского особняка на Гоголевском. “ Кто видел свет, тот его всегда будет отражать”, - думается мне ныне, ведь даже спустя годы лучшее остается с нами, где-то глубоко внутри полетаевского старого дворика, в котором царит и по сей день свет большой русской литературы. Литературы большей, нежели сама жизнь - переживающей и остающейся на веки среди людей, сменяемых временем и его непрекращающимся ходом по городской мостовой.

Мостовую гранитную сменят, а русская литература будет жить.

Только прошу вас, не выбрасывайте на помойку старое институтское зеркало, стоящее внутри при главном входе в особняк у старинной каменной лестницы с деревянными перилами и витыми балясинами.

Ведь не посмотревши в него и опустишься, и не сможете подняться выше. На верхний этаж - где самая крыша - где свет. А дальше - кроме него - уже ничего и нет.

Держитесь, Сергей Петрович.