Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Письма о Стерне

06 июля 2021 20:09
Ну конечно, в номер про курортный роман нам мечталось заполучить текст матерого путешественника, который во всех подробностях описал свои дорожные любовные похождения. Но Лоренс Стерн, автор «Сентиментального путешествия», умер еще в 1768 году. Однако благодаря следопыту «РП» Николаю Фохту, исправляющему историю, мы все-таки заполучили в номер текст Стерна. Публикуется, безусловно, впервые.



Из первого письма

 

…Вот ты смеешься надо мной и моими «странными» усилиями по спасению «персонажей мировой истории, которые и так получили свое». Я помню наши прогулки по улочкам Ретимнона, по этим сухим венецианским репликам с сарацинским акцентом. Я помню твой неожиданный и, не скрою, показавшийся мне наивным, нет — дежурным вопрос: а какая книга произвела на тебя самое большое впечатление? Я даже пришел в замешательство на несколько мгновений. До такой степени растерялся, что рассказал невпопад самое беспомощное, что мог, — сон про кафе, где мы пили кофе, я двойной эспрессо, ты — капучино. Но ведь это действительно волшебно: лет десять назад я путе-шествовал один, как всегда, по Европе, решил заехать на недельку на Крит. И вот, первый раз обследуя Ретимнон, скатившись с Фортецци по незаметной улочке, я остолбенел: на углу стояла таверна Vasilis точь-в-точь из моего недавнего сна. И даже столики на улице были расположены так же. Другое дело, во сне дело происходило почему-то в Иерусалиме, но какая разница — то же солнце, тот же подбеленный, будто присыпанный песком, а может быть, пыльцой инжира воздух, сладкий от моря. Я говорил, а сам готовился к ответу — какая?

 

Да нет, дурацкий вопрос. Это же надо выбирать из сотни любимых, из сакральных, обустроивших детство, вымостивших твердую и широкую дорогу в целую жизнь; предугадавших эту жизнь, предсказавших и не обманувших.

 

Твой взгляд, насмешливый, немного усталый от прогулки под плюс тридцать пять, меня даже разозлил. Разумеется, я и виду не подал, просто заказал еще один кофе себе и тебе фисташковое мороженое. А чего себе не попросил? Да не хочу что-то.

 

И опять эта твоя всепонимающая улыбка.

 

Я ведь и нашел тебя по ней, страшно сказать, ночью почти, в мини-маркете курортной деревни. Действительно, в первый день отдыха трудно выбрать бутылку красного, автохтонного. Но я-то бывалый — видя твою растерянность, смело указал на литровую бутыль. И первый раз получил в ответ знаменитую улыбку. Отметил сразу, что она из-под кисти Леонардо, но, разумеется, не сказал этого вслух. Только предложил взять местный же сыр и инжир: тут он суховатый, но сочность компенсируется невероятной ароматностью.

 

Так мы познакомились, так оказались на все лето вместе.

 

И вот только сейчас готов ответить на твой вопрос, как будто это может спасти… В общем, скрепя сердце отодвинул «Швейка», «Гаргантюа», «Улен-шпигеля», «Робинзона Крузо», «Гулливера»… Да, знаешь почему? Ну, я решил, что детские впечатления не в счет. Все-таки важнее книжка, которая ударила по окрепшему организму, по взрослому человеку. Сразу вспомнились «Декамерон» и «Природа вещей» Лукреция, и уже хотел было зафиксировать результат и мысленно послать тебе свой ответ, но случайно память соскользнула на самую обочину, на периферию, в провинцию моей памяти. Там, посреди аккуратных изум-рудных полей, утыканных серыми овечками, затерялось убежище, которое построил Лоренс Стерн. Найти его почти невозможно, оно отличается от других гениальных английских построек только одним: ночью оно светится янтарным светом, днем переливается в лучах солнца.

 

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». Они тоже с детства, в томике «Библиотеки всемирной литературы». Помнишь, мы играли в «у нас было разное детство»? Разница в возрасте небольшая, но оказалось, эксклюзивов у каждого предостаточно. Тебе, в частности, эта серия была незнакома, как и история с получением редких книг за макулатуру (на эту серию, кажется, талоны не давали, но можно было обменять на право подписки).

 

Так вот, именно «Сентиментальное путешествие». И «Тристрам», конечно, — но это великолепный, сложный, монументальный роман. И то, что он писался томами, видно. Не на одном дыхании, понимаешь? Продумана вся игра с читателем, корректировка по ходу действия по результатам успеха предыдущих книг. Так сегодня сериалы снимаются — с учетом зрительских опросов. Там первые тома «бомба», по твоему выражению. А потом — виртуозное смакование, идеальное стилистически, композиционно. Хотя не все со мной согласятся. Это огромная, многозальная ассамблея, где постепенно, залу за залой, зажигают свечи, вспыхивает музыка, начинается беспорядочное на первый взгляд движение. Восторг.

 

А «Сентиментальное путешествие» — это вдруг отринуть тяжелую штору в номере маленькой флорентийской или парижской гостиницы, распахнуть окно и обнаружить вид. И в этом виде все: мощеная улочка под окном, соседний дом так близко, что слышен аромат баранины на обед; Монмартр и Дуомо; лавандовые поля, вересковые склоны. И новый воздух в маленькой, почти еще средневековой комнате. И можно жить дальше, есть смысл выходить на улицу, уезжать из родных мест, влюбляться на водах, бороться за жизнь… Понимаю, велеречивость тебя всегда коробила, но иногда захожусь, ты знаешь — только для того, чтобы точнее сказать, что со мной сделала эта книжка в свое время.
 

Она сделала это и спокойно встала обратно на полку. И будто спряталась. И будто работала из-под прикрытия — управляя вкусом, образом мысли, способом изложения. Она многих обратила в свою тихую веру: Карамзина, Пушкина, Радищева, Гоголя, конечно, Льва Толстого… Это наша классика — а европейский роман испытывал влияние Стерна несколько веков. А Пруст, а Джойс? Все они глядели в это стерновское окно, все они сновали по ландшафту, вид на который открылся из него. Лоренс Стерн, рассказывая о мире, о людях, о странах, о предметах, сделал центром вселенной себя.

 

И сразу всей мировой литературе стало о чем писать.

 

Разумеется, это было возмутительно. Ну как это, путевые записки, а нет никаких местных красот и достопримечательностей — мелкие переживания маргинального пастора, забавные, но и опасные. Легкие, но и легкомысленные, ироничные, но и крамольные. А между тем это, конечно, было открытие метода. Какое-то случайное, естественное; угол зрения, вектор пересказа сдвинулся на несколько пунктов, и махина заработала! Пропускать текст через себя, сквозь себя, присваивать реальность, выпускать ее после некоторой выдержки на свободу и делать это искренне, ответственно — вот шаг, на который отважился Стерн. И это уже был не Рабле, с которым его сравнивали, не Дефо и Свифт, не Руссо, разумеется. Гравюра, даже живопись, заготовленные еще в кват-роченто и даже чинквеченто, получили третье измерение и ожили.

 

Мне кажется, он не искал этот метод. Рискну предположить (это одна из моих легковесных версий, критикуй, издевайся!), естественно скрестился стиль хорошей, прочувствованной проповеди (мы помним, что Стерн — святой отец) и журналистского памфлета (наш герой участвовал в пропагандистских битвах). Это очень условно, но я, как всегда, пытаюсь перетянуть на журналистское поле любого, кто близко стоит. Ну и правда: острая наблюдательность и внезапная, на этом же самом месте эмпатия, сострадательность, участливость — это внешние признаки метода.

 

Так вот, тот давний и случайный вопрос о книге, когда я понял, что должен был ответить: «Стерн, “Сентиментальное путешествие”», — определил мою новую цель. Мне надо обязательно спасти Лоренса Стерна, не дать ему умереть в пятьдесят четыре года — хотя бы для того, чтобы он смог закончить «Сентиментальное путешест-вие». И чтобы новый роман по праву и в полном объеме принес ему славу, деньги и официальное место в пантеоне гениев мировой литературы.

 

 

Из второго

 

…Никогда.

 

Ну и как мне это доказать? Я всегда рассчитывал на твое понимание, на то, что ясно ведь: тебе я врать не стану. Хорошо, считай меня сумасшедшим, но только верь, что я не лгу.
 

Я-то думал, мои рассказы о путешествиях во времени, о спасении разных важных людей тебя развлекут. Да, была надежда, что ты станешь гордиться мной, ну хотя бы немного, хотя бы играя в это. Нет доказательств? Слишком просто и гладко у меня все получается? Сто раз я объяснял, что все эти трипы требуют очень тщательной подготовки, фундаментального погружения. И да, фильмы и компьютерные игры помогают, безусловно. А некоторые диссертации, наоборот, мешают. Хотя, признаюсь, твоя критика (можно ведь так назвать?) сыграла роль — я стал больше внимания уделять научным работам, серьезным текстам, более тщательно прорабатывать разные взгляды на героя или исторический отрезок, в котором мне предстояло оказаться.

 

Но ничего, судя по всему, не помогло. Я боюсь, ты до сих пор считаешь меня краснобаем и позером, пускающим пыль в глаза.

 

И в каждом письме я пытаюсь доказать, что это не так…

 

…Познакомлю тебя с Лоренсом Стерном.

 

Он родился в ноябре тысяча семьсот тринадцатого в Ирландии. В семье, как говорится, военнослужащего (разумеется, не мог не думать о тебе: те же переезды семьи, скитания по стране, помню твои рассказы о ваших приключениях). Благодаря богатому дяде поступил учиться в Кембриджский колледж Иисуса, окончил его со степенью бакалавра. Через некоторое время, опять при помощи дяди, получил сан священника и место викария в приходе недалеко от Йорка. Потом получил пребенду (это место священнослужителя, которое позволяло получать долю от прибыли — или дохода, не помню точно — прихода). Участвовал в парламентских выборах — с соответствующей журналистской деятельностью. То есть всячески критиковал, унижал противников.

 

Потом перед ними извинился (когда те пришли к власти — ха-ха), порвал с богатым дядей (который и был двигателем политической карьеры Стерна и который этого ему не простил).

 

Женился, у него родилась дочь Лидия (первая дочь, которую тоже успели назвать Лидией, умерла на следующий день после рождения). Вообще, с женщинами Стерну не везло. То мать с сестрой всю жизнь капали на мозги, а то жена оказалась не только чахоточной, как и сам Лоренс, но и сумасшедшей. Время от времени считала себя особой королевской фамилии, и Стерн покорно величал ее «ваше высочество». Или «величество», не помню уже. Мне кажется, он искал дело, которое бы отвлекло его от реальности. Служба была редкой, необходимо было занятие, в которое святой отец мог бы окунуться с головой.

И оно нашлось: он принялся за роман — про Тристрама Шенди.

 

Думаю, когда он работал, случилось чудо, и Стерн это понимал. Он был настолько уверен в «Тристраме», что издал пробную партию первого тома за собственные деньги. И, так сказать, распространил. И даже, пользуясь журналистским своим навыком и современными ему инструментами, продвигал свой роман. Успех оказался настолько очевидным, что «Тристрама» издали «по-настоящему» за высокий гонорар и купили продолжение (всего вышло девять томов). Стерн стал популярен, он переехал в Лондон. Купался в славе, черпал из своего нового положения материал. Вхож в лучшие дома Лондона, становится близким другом гениального артис-та и владельца театра «Друри-Лейн» Дэвида Гаррика (ага, еще одно «разное детство»: в моем были Дэвид Гаррик младший и Эдмонд Кин старший из «Приключений Гекльберри Финна» — помнишь, их в перьях изваляли? Не помнишь…). Писал продолжение «Тристрама». Все было в целом хорошо, если бы не туберкулез. Им Стерн страдал с юности. Он вообще, по некоторым воспоминаниям, был такой, чахоточный — худой, с болезненным цветом лица. Ну и сильнейшие приступы болезни. Короче говоря, единственное лечение в то время — хорошее питание и жизнь если не на водах, то в благоприятном, теплом климате. И Стерн с женой и дочерью поехал сначала во Францию, а потом совершил путешествие по Италии и Франции — что и стало материалом для «Сентиментального путешествия».

 

Он его писал в Англии (жена и дочь остались в тепле), на первую часть, которая вышла в феврале тысяча семьсот шестьдесят восьмого, ушло меньше года. В середине марта — обострение туберкулеза, на его фоне развился плеврит, и восемнадцатого марта шестьдесят восьмого Стерн умер. Роман не дописан, нет как минимум итальянской части — а это могли быть Флоренция, Рим, Милан, Турин, Венеция… Да и Франция не дописана…

 

Жена и дочь на похороны не приехали.

 

Ну вот так, совсем вкратце, тебе для контекста.

А теперь посвящу тебя в механизм принятия решения.

 

Зачем спасать? Это я уже сказал — чтобы Стерн дописал «Сентиментальное путешествие». А вдруг в окончательном виде это была бы бледная копия «Тристрама» и все новаторство поблекло? Да нет, конечно! Скорее всего, появилась бы «галерея новых образов», для которых Стерну понадобились бы новые инструменты, выразительные средства, то есть открытий, предполагаю, было бы на порядок больше. Мне кажется, он задумал не меньше четырех томов «Путешествия» (а то и больше). Я думаю, это был бы грандиозный успех. Заслуженный. Что ни говори, восхищение незаконченным произведением — это аванс. Хочешь не хочешь, мы дорисовываем достоинства эскиза, достраиваем сюжет, сами развиваем достоинства недовоплощенного объекта. Есть ощущение, что неглобальная популярность Стерна (а знаешь, когда готовился к трипу, зашел в книжный — захотелось подержать в руках именно бумажного Стерна, — так работник магазина, который помогает покупателю найти нужную книжку, переспросил: а что он писал, Стерн? Представляешь? Потом мы искали в компьютере: во всей московской сети «Дома книги» — только одна копия Стерна, подарочное издание «Путешествия», за баснословные какие-то деньги) этим и обусловлена. Специалисты знают, а читателя останавливает эта незавершенность, что ли… Не знаю. Хотя нет, знаю, почти уверен, что дело именно в этом…

 

 

Из третьего

 

…Думаю о тебе.

 

Но да, я же забыл объяснить как. Смот-ри, вариантов тут немного. Практика показала, что лучше всего найти ключевую точку и произвести минимальные, но эффективные изменения. Понимаю, несведущему, даже тебе мои слова покажутся пустым набором слов, даже еще хуже — штампов. Но уж как есть.

 

Так вот, причина смерти Лоренса Стерна — туберкулез. Сколько великих личностей умерло от этой болезни, а уж сколько творческих людей… Тот же Гашек, Чехов… Нет, по последним данным, у Чехова образовался тромб, он и стал причиной смерти. Но все равно, первопричина — туберкулез. Конечно, правильный уход за больным, благоприятный климат гасили болезнь, но не излечивали. И вспомним, что писал Стерн в Англии — за рубежом, наверное, не получалось. Таким образом, один из вариантов — каким-то образом заставить Лоренса жить в Италии, на юге Франции — теоретически возможен, но неизвестно, насколько эффективен.

 

Второй вариант — вылечить писателя. Насколько я понимаю, туберкулез даже в запущенном виде современными лекарствами можно излечить. Но на это уйдет шесть-девять месяцев интенсивного и профессионального лечения. Понимаешь, это значит, надо на полгода минимум переселиться в восемнадцатый век, да еще досконально изучить лечебную схему. Не говоря уж о том, что только профессиональный врач сможет грамотно реагировать на результаты лечения, менять тактику, не знаю, новые препараты назначать. Где сейчас пульмонологов взять, да еще на год?

 

И еще одна штука, самая трудная, но она всегда возникает. А не помешаю ли я своими добрыми делами, не наврежу ли фатально? И со Стерном очень сложный случай. Лечить его надо на средней или ранней стадии. Но! Ели мы его вылечим на ранней, он же не поедет во Францию и Италию — значит, «Сентиментальное путешествие» накрылось. Ну и еще эта обреченность, близость к роковой черте пропадет. А вдруг она, эта близость, и была триггером литературного творчества? Да, предположим, возникнет «Тристрам» (и его, конечно, достаточно для Стерна, хотя без «Путешествия» совсем не то), наверняка он будет более счастлив в личной жизни (предполагаю, что жена от него отвяжется и фактически он все-таки сможет построить нормальные, хотя, может, и неформальные отношения с Элизабет Дрейпер, которую, безусловно, любил). Но мы (я!) останемся совсем без романа. А значит, миссия провалена. То же с прививкой от туберкулеза БЦЖ. Так ее еще надо сделать в первые дни после рождения. Но не это главное, главное — последствия… Есть над чем поломать голову.

 

…Вот все время скатываюсь в это воспоминание. Как же могло так случиться? Почему это длилось так невосполнимо мало? Найти близкого человека, понять, каким могло бы быть счастье, увидеть, как выглядит рай — с морем, с оливковыми рощами, с прикосновениями, с разговорами на балконе номера, с ночным купанием. Как, зачем слова, после которых ничего не вернуть? Ты говоришь их, а знаешь, что все условности преодолимы, что все твои секретики однажды просыплются из твоего кармана, сквозь пальцы пройдут, как песок, как вода. Однажды в пронзительном и сухом холоде февраля станет окончательно ясно, что теплых дней не вернуть, что некоторые люди уходят вместе с теп-лом, вместе с солнцем.

 

 

Из четвертого

 

…Ничего не получится.

 

Да, это совершенно незначительное дополнение, но не могу его все-таки не проговорить. Ты же знаешь, как я завожусь, когда речь о профессии, — вагонами могу говорить, пользуясь твоей лексикой.

 

Так вот, на мой взгляд, Лоренс Стерн был родоначальником не только сентиментализма (кстати, ты ведь знаешь, что изначально sentimental — это не совсем «сентиментальный» в сегодняшнем смысле. Скорее, «осмысленный», может быть, «рефлексивный». Не только и не столько чувственный — и это важно). По моей версии, он напророчил «новую журналистику», которая вообще сформировалась в семидесятых годах прошлого века. Гонзо-журналистика — от первого лица, персонифицированная, подробная такой, эмоциональной фактурой. Где журналист — участник событий. Не влияющий на их ход, но участник. Даже в литературе Стерна, сентименталистов и их последователей ругали за озабоченность самими собой — а что говорить о журналистике. Журналистика — это же факты, знай себе докладывай, что происходит, при чем тут автор? Но по моей теории, именно авторская журналистика способна, как ни парадоксально, дать наиболее объективную картину событий. Опуская долгие и, возможно, сомнительные рассуждения о природе объективности, правды, предположу: автор, который становится участником события, априори погружен в контекст — это раз. Два — это то, что мы знаем рассказчика (не зря же он все пропускает через себя, сообщает нам подробности и отношение к событию), и это знание помогает нам скорректировать «картинку». То есть мы знаем, на какой высоте установлена камера, ведущая трансляцию, какая на ней оптика, под каким углом к событию она расположена. Контекст и угол зрения — это дополнительные и, на мой взгляд, необходимые сведения, чтобы читатель (зритель, слушатель, пользователь) смог получить именно объективную картину происходящего. Вообще, у Стерна контекст и есть текст, содержание. Контекст наваливается, дышит своим каким-то, густым, живым дыханием, рассеивается — и остается вдруг только прекрасное; и начинаешь понимать, что не из какофонии взялась эта стройная мелодия, а из высшего, разумного хаоса человеческого бытия. И еще мне кажется, что Стерн был в своей прозе честен, как хороший журналист. Да, он сдвигал время, менял последовательность событий в своих романах, вводил в реальность вымышленных персонажей, выводил реальных — но, как ни странно, все правда. В результате, в конечном, как говорится, счете.

 

Зачем тебе знать это — не знаю. Может быть, хочу похвастаться своим открытием, может быть, просто скучаю по твоему вопросу, главному вопросу: ну и как ты это сделал? И эта твоя улыбка, эти поджатые губы — некрасивая гримаска, которая так нравилась мне.

 

Из неизвестного письма Лоренса Стерна Элизабет Дрейпер. Публикуется впервые. Предположительно, должно было войти в «Дневник для Элайзы»

12.08.1770. Дорогая моя Браминка, сегодня получил весточку от тебя и обрадовался, как самому драгоценному подарку. Такое счастье приносили мне только выход первого и последнего тома моего «Тристрама Шенди» да полное собрание «Сентиментального путешествия» в пяти томах. Да еще гонорары за эти романы. Да еще письменный прибор Лорда Спенсера, о котором уже писал.

 

Неужели все сбудется и мы снова сможем болтать обо всем на свете, вдыхать морской воздух Брайтона, куда обязательно надо съездить: обделывание нового дома, о котором писал тебе, почти завершено, и это потребовало несколько меньше средств, чем я полагал. И это отличная новость.

 

Не зная, чем развлечь тебя в этом письме, решил рассказать историю, о которой ты наверняка не знаешь: я приберег ее, как последнее колечко в шкатулке, потому что не знаю, истинный ли камушек оправлен золотом или фальшивка; понравится ли тебе или наведет скуку на твое родное лицо.

 

Так вот, историю эту я сам видеть не мог, но уж точно участвовал в ней. Она записана мной со слов моего дяди еще до нашей ссоры. Как ты знаешь, родился я в Клонмеле, на юге Ирландии. Днем моего рождения считается двадцать четвертое ноября. Почему считается? А вот дело как раз в той загадочной и по-своему удивительной истории, оказавшей огромное влияние на всю мою жизнь. Так вот, вышел я из матушки легко (сама матушка, упокой Господи ее душу, это вспоминала не раз, удивляясь, почему же из меня получился неспокойный и своенравный взрослый человек), не проронив и крика после первого приема груди кормилицы, заснул на восемь часов. Отец с матерью, вымотанные подготовкой к родам и самими родами, тоже заснули в своих покоях. И все это происходило восемнадцатого ноября, Браминка, восемнадцатого. Как же так?

 

А вот как.

 

В полдень следующего дня кормилица встала ко мне и увидела, что колыбель пуста. На нее, конечно, накинулись и припомнили все: и ее блуд со всеми особями мужского пола в округе, пристрастие к хозяйскому рыбному пирогу, элю, в который она сливала не допитый отцом (когда он бывал дома) виски. Матушка даже огрела кормилицу полотенцем, и та призналась, что на радостях хватанула чистого виски и немного вздремнула. Вообще, мне даже обидно — столько подробностей вокруг этой милой и любимой мною пьяницы, а обо мне так, только заставили нескольких людей посмотреть, нет ли меня где на дворе. Или, почему-то, в холодных комнатах, где хранилась провизия и чай. Если они надеялись найти меня в погребе, значит, смирились с моей смертью — младенец не протянет там и часа. Так вот, милая сердцу Элайза, искали меня ровно полтора часа. Поплакали и, такое у меня складывается ощущение, занялись своими делами. Смирились.

 

Но не таков я! Через четыре дня под утро в дом постучала просто, но доб-ротно одетая женщина и вывалила на стол в гостиной кулек со мной. Она рассказала такую историю.

Родом Анна, так звали мою спасительницу, из деревни милях в десяти от Клонмела. Случилось у нее несчастье — девочка, которую она родила, прожила два дня. Анна погоревала, да принялась было за обычную для селянки работу: никто особенно о девочке-то и не сожалел, муж ждал мальчишку. Но через день в их дом постучался служитель местной церкви и представил немолодого, солидного господина. Тому срочно требовалась кормилица — жена умерла родами. В тот же день Анна собралась и поехала с джентльменом — заплатил он столько, что и не надо никакой девочки.

 

Поселил ее джентльмен, который даже не представился, в уютном доме на краю Клонмела. Там уже стояла кроватка с младенцем, который тихо сопел и поднывал. Анна поняла, что ребенок голодный, и удивилась в то же время, почему он не орет. Покормила, обслужила и берегла четыре дня, как своего родного. Джентльмен был рядом, спрашивал, здоров ли младенец, нет ли у него жара. Да откуда жар у такого мальчика, который покормлен вовремя, подмыт, которому перед каждым сном — колыбельная. Единственное, на что указала Анна отцу, это странная болячка на плече, нехорошая, гнойная. Однако это как раз папашу не расстроило — он самолично отирал кожицу вокруг нарыва слабым спиртовым раствором и промокал сухой, чистой материей. А на четвертый день велел запеленать мальчика в те пеленки, в которых он был первый день, и отнести по адресу… Мол, там его семья, а самому ему нужно ехать чуть ли не на войну.

 

Так я оказался опять дома, меня записали в книгу, об истории исчезновения и возвращения домой предпочитали не распространяться — и Анну просили, дав ей немного денег.

 

Странный случай, но уверен, дорогая Браминка, он повлиял на всю мою жизнь. Не знаю как, но это связано и с чудесной моей стойкостью к чахотке. Вот и исповедовал прихожан, и в чахоточных госпиталях служил, и даже полжизни прожил с больной женой — и хоть бы что. Это, конечно, очень помогло, когда супруге назначили поездку в Италию и Францию. Я всюду сопровождал ее, и были у меня силы кроме повседневных забот делать записи и думать о новом романе.

 

А залогом того, что вся эта история правда, — след на плече от того загадочного нарыва остался. Вот как.

 

Ну вот, пожалуй, и все. Нет теперь ни одной тайны от тебя. Жду, как свою главную в жизни награду. Твой Л.

 

 

Из пятого

 

…Тебе всегда нужны были доказательства. Разве такое не подойдет?

 

Сразу отвечу на твой вопрос: Браминкой он называл Элизабет — она, кажется, из Индии приехала, где служил ее муж. Вот такие нежности, такие сантименты.

 

Не то что…  

 

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №103Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".

 

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
103 «Русский пионер» №103
(Июнь ‘2021 — Август 2021)
Тема: Курортный роман
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое