Классный журнал

Игорь
Мартынов

Чуйное дело

— А почему такая судьбоносность? — спросила иностранка, кутаясь в четверо пледов, свистнутых у квелой кастелянши костромского хостела. — Зачем, зачем у вас так культивируют предчувствие беды?

— А потому, Катрин, — отвечал я, сокращая прослойку на два пледа, — что так у нас принято… Обстоятельства места… Именно отсюда, из костромских болот, пошла одна история, на триста лет, дело было так: несколько белополяков-спецназовцев постучали в помещение. Лесоруб Иван Леонидович Сусанин с печи, откинув полушубок, прямо глянул на незваных гостей.

— Чего надо?

— Чья то деревня? — спросил пан, допустим, Дзержинский.

— Бояр Романовых вотчина.

— Домнино?

— Нет, не Домнино, а Деревищи.

Спецназ переглянулся в недоумении.

— Але же брешешь, пся крев! Веди нас к Романову!

Сусанин вышел в сени, нагнулся к кадке с крошевом, шепнул в кадку:

— Здесь ты?

— Здесь, Иван Леонидович! — отвечал оттуда внук Володя.

— Вставай, Вова, на лыжню и дуй в Дом-нино! Скажи боярыне, чтобы укрыла царя в Кострому, а я пока за него жизнь положу, промедление смерти подобно.

И положил, и устроил форс-мажор. За что спасенные Романовы патриоту земли русской воздвигли памятник: вылитый царь Михаил Федорович Романов, весь из бронзы, живой-загорелый, бровь соболем, грудь в орденах, а подпись на постаменте — «Иван Сусанин». А что? В принципе, царь или его аналог может стать на Руси памятником любому гражданину, даже женщине — здесь нет ни одной персональной судьбы… Но главное в здешних памятниках — низ. Ибо среди тех, кто выше низа, ротация повышена. Костромскому монументу основа удалась вполне — тот мужчина с протянутой рукой, который после революции занял царское место, оказался в Костроме ростом превыше всего жилищного сектора. Надо думать, и грядущему вождю вполне глянется видеть сверху все. А ведь могло пойти другим попутным вектором — не «дранг нах остен», а «гоу вест». Сейчас бы в шенгены бы без виз. Вот, посмотри, Катрин, на мои аккуратные, до сих пор вполне еще младые ногти — никакого антикора, да потому что единственное во мне неотечественного производства досталось от польской прабабки. Мнишек не Мнишек, та прямо с мазурки бежала сюда, зачем-то на волжские откосы, и не то чтобы пошла на грозу, а всего лишь за путейцем — он семафорил безотказно, она же пепел стряхивала на пол и исполняла Шопена за неимением рояля по нотной памяти в голове, чтоб никто не услышал. Теперь допустим: привел Сусанин поляков куда просили. Подростка-Романова отправляют в Краковский университет, учить астрономию с Коперником… Передовые бояре и генералы сажают в Кремль просвещенного польского королевича Владислава. Шуйскому, ясное дело, отсекают мозг, чтоб не интриговал. Образуется русско-польско-литовско-шведский союз нерушимый, как и мечтал Лжедмитрий Первый. Излишне рубить окна в Европу — мы уже и есть Европа… Всюду вхожи, даже не доставая из широких штанин… Никакой войны, никаких вакуумных чисток — если только на Венере найдутся чужие… Прабабка играет на реальном рояле… Сусанину поставлен памятник в виде Сусанина.

Но так не выходит. И коченеют ренессансы. Демократический паяльник отморожен. На сей нордический аттракцион кивают либералы с обреченным облегчением: «Куда нам с нашей оттепелью против эдаких отморозков!» Так в зародыше завершаются потуги включить нейтральное европейское время, не скованное снегом и дождем. Так из генетических щелей выползает крестьянин, брюсов календарь, месяцеслов землепашца и садовода, менструальный цикл геи — она одна шестая мать нам, супротив не попрешь…
 

И остается заединиться в кучу, залезть в берлогу. Наследственная шерсть шепчет: не дергайся, уймись, вона пельмени поспели, зубчик в сметане, попка в уксусе. Предельно обостряется предчувствие: чую-чую, как стопарик наполняется вязкой, правильно охлажденной беленькой.

И это единственное предчувствие, которое здесь никогда не обманет — даже если приврет.   


Колонка Игоря Мартынова опубликована в журнале "Русский пионер" №101. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".