Классный журнал

Игорь
Мартынов

Привольные

Вкратце — жизнь удалась. Этот мир в полном порядке, типичное время без слов, как в тональном наборе. По инерции встречный поток разделяешь на лица, но своих больше нет.

Однако сейчас не об этом, а про вольную волю в железный август.

Когда-то у нас был кустарный вожак, верхом на трофейном танке, с утра под брюквой, неразборчив и сбивчив, не чурался междометий и нефильтрованных речей. Сквозной делириум, переходящий в поэтическую вольность, депо метафор, веер синекдох — несовершенный, короче, вид. Да и паства под стать была, стыдно вспомнить. Добирались до площади Восстания на метро, как босяки. У ребят в рюкзаках не куантро, не кокс, только водка калужского злого разлива да «Ява» — хорошо, если «явская». За ремнем — ни «моторол», ни «сименса». То был последний перелом истории, не оснащенный мобильной связью. Уходили из свежих жен, навек прощаясь. Всю ночь забегали в первые встречные хаты, да, в общем-то, и в Белый дом набились, только чтобы чаще звонить домой. Новость приходила по цепочке, обрамляясь словцом и эпитетом, не точная по смыслу, зато внешними данными куда как хороша.

Самый лучший телефон — испорченный. Каждый понимает исходное по-своему, отчего в сумме получается приблизительно, радужно и вольготно.

Какая же это аллегория, если чуть что, набрал сотовый: «Здравствуй, это я, живой». Или даже если уже нет, но все равно — не остается маневра для фантазии, для неизвестности героя и без вести пропажи.

А теперь всякий мало-мальский фельдфебель, разбуди его в полночь-заполночь, без отсебятины разъяснит происхождение жизни на Земле и какая ей нашлась надежная опора. Ходы записаны, и разве только, что касается удоев коз, возможны колебания плюс-минус. Но это спишем на божественный фактор, все-таки и у него должна быть своя закрепленная ниша, чтобы не носило фактор куда попало. Так что прощай, Антонина Петровна, неспетая песня моя, здрысни в тюбик, там прохладно. Поэтическая вольность отменена генеральной уборкой. За езду в незнаемое наложен штраф до многих, как минимум, окладов. Не спрашивай, что ты сделал для Родины, лучше проси, чтобы она тебе чего-нибудь не сделала. Выражайся при этом четко, распознаватель декодирует и передаст по адресу. Время, сужая словарь, первым делом выковыривает поэтов. Они и сами, отрабатывая никчемность, довольно бойко убывают, кто в мир иной, кто в завязку, кто за океаны. Федерация не нуждается в метафоре, ей достаточно себя. Согласно последнему инструктажу здесь — снова лучший из миров. Когда в России кончатся поэты, все остальное к этому приложится. Сойдутся дебет с кредитом и шито с крытом, везде повесят правильные знаки, и жить мы будем долго, как ламы, с антабусом в крови, с большим мажором в чреслах и перестанем в космос запускать собак, пить в подъездах «Огуречный» лосьон и чикать по запястьям бритвенными приборами.

…Но тогда, в бронетанковом августе, поэт Андрей Туркин, еще вовсю живой, сидя на ящике «Распутина», запевает, как спел бы подорвавшийся сапер:

«Земля не к-руглая, не к-вадратная,

Она — как рюмочки в мужских руках.

Я словно капельки вина приятного

Дрожу на рюмочках, на ободках».

Тара ходит ходуном, сбегаются окрестные машинистки в пергидроле, «рекорд» диктофона нажат, впереди уйма пленки и времени. Да что там! Мы уже в прямом эфире, по воле волн. Ночь полна адресов, до утреннего гимна еще успеем отчебучить. Посвоевольничать.