Классный журнал

Промораживающее

03 мая 2018 11:00

Обозреватель «РП» Александр Рохлин, не будучи ни уроженцем, ни жителем Норильска, способен удивляться заполярному городу с непосредственностью первооткрывателя. И этой своей непосредственностью удивлять норильчан. Что же в итоге получается? Сага.

Гулять по улицам этого города зимой не приветствуется. Подобное желание находится за гранью здравого смысла. Сорокаградусные морозы и бешеные метели не дают зародиться традиции бездеятельного созерцания. Думаю, я был единственным идиотом, кто бродил по дворам и переулкам, изображая бесстрашного любителя новопалладианской архитектуры. Только этим я могу объяснить реакцию посетителей в кафе, куда я заходил погреться и выпить облепихового чая. Посетители, в большинстве своем женщины (мужчины на производстве), делали круглые глаза и прыскали в ладошки. Еще бы! Морда красная, глаза слезятся, а на усах висят жирные гроздья сосулек, как у лешего, которого жена выгнала из дома.

Я хочу сказать, что во всем виновата Шмидтиха. Да! В здравом уме и памяти я обвиняю Шмидтиху — гору на северной окраине города. Поскольку больше некого. В моей сентенции идиотизма не больше, но и не меньше, чем в прогулках в метель. Из всех участников этой истории в живых присутствует только она. Порядком опустевшая и разоренная, она возвышается над всеми нами, над теми, кто ушел и остался, и над городом, как бы далеко он ни старался от нее убежать. Возвышаясь, она остается неприступной и таинственно-притягательной. Она являет собой главный символ Города-на-вечной мерзлоте. «С меня все началось, — говорит она. — И я вечно буду вам напоминать, какой ценой оплачена ваша жизнь…» От Шмидтихи не убежишь…

От горы Шмидта, или по-местному Шмидтихи, ведет свою историю город Норильск. Которому, конечно, не 80 лет, как принято считать согласно официальной историографии, а еще лет на семьдесят больше.

Здесь уместно вспомнить имена первооткрывателей. Что толкнуло сюда людей? Купцы Сотниковы, ученый Фридрих Шмидт и геолог Николай Урванцев. Все в высшей степени приличные люди. Первые мечтали о добыче меди, второй доказал, что Норильские горы полны полезных ископаемых, третий нашел здесь залежи никеля и платины. Есть удивительная дореволюционная история, в которой предприимчивый Сотников уговаривает местное духовенство позволить разобрать каменную церковь, чтобы построить из ее кирпичей медеплавильную печь. Разобрать церковь?! Где это видано? Однако при определенных усилиях и правильном подходе… Церковь разбирают «за ветхостью», взамен строят новую, но деревянную. И тут же собирают печь и плавят медь. Но печь не выдерживает разницы температур — внешней и внутренней, — она трескается. Несколько плавок, и дело закрывается.

В двадцатых годах двадцатого века геолог Николай Николаевич Урванцев находит в горе никель. И тем определяет будущее города.

Я смотрю на Шмидтиху с южного берега озера Долгое. За моей спиной многоэтажки «нового» Норильска, выросшего уже после войны.

А перед глазами место, где когда-то стоял старый город и до сих пор высятся корпуса Никелевого завода. Все течет и меняется. Самый «грязный» завод планеты, как его часто называли, закрыт чуть больше года назад. Тектонический сдвиг, позволивший городу вздохнуть свободнее в буквальном смысле. Но заводские корпуса стоят целехонькие, и старый город скорее жив, чем мертв. Это одно из определяющих противоречий Норильска. Граница между жизнью и смертью, существованием и небытием, памятованием и забвением здесь всегда неопределенна и в то же время очень тонка и близка, как предчувствие беды…

Шмидтиха завораживает. Всего-то пятьсот метров высоты. Но она кажется огромной замершей каменно-ледяной великаншей, из недр которой вытащили все сокровища. Великанша злопамятна, она притворяется, что спит, одним глазом приглядывая за городом. Прямо над ней замерло маленькое норильское солнце. Оно похоже на усталый и измученный работой уличный фонарь. Метели превращают небо в густую молочную кашу. А метет почти всегда. И сквозь молоко солнце не может пробиться и кажется слепым и не дающим тепла.

Если отваживаться на прогулку, то, конечно, отсюда, из старого города. Хотя по материковым понятиям (да и по общечеловеческим) делать там особо нечего. Корпуса, заборы, ангары, трубы в небо, трубопроводы над головой, дороги, переезды, несколько заброшенных бывших жилых зданий из кирпича и камня, заметенных снегом по второй и третий этаж.

Есть живые осколки — маленькое пожарное депо с каланчой. Изящное и нездешнее, словно аист, вытянув шею, стоит в гнезде и смотрит вниз. Еще несколько зданий — торжественных и могучих, с колоннами, арками и пилонами. То ли Консерватория Чайковского, то ли черно-белое кино «Мой друг Иван Лапшин».

Старый город — это царство воспоминаний. Завод закрылся, производство перевели в другие места по стране, и жизнь, словно лишившись определяющего смысла, сильно изменилась. Никто из людей здесь не живет. Остались лишь здания контор и предприятий — подразделений комбината. Люди приезжают сюда только работать. А поскольку производство не останавливается ни на один час, то и ночью здесь беспрерывно что-то движется, светится, мерцает, дымит, грохочет.

И есть Голгофа.

Старое лагерное кладбище. Прямо под Шмидтихой, на склоне. Точную цифру умерших заключенных знает только Господь Бог. Может быть, каждый третий? Или четвертый? Но их жизни кончились, истаяли очень давно, а боль и память остались. Разумного объяснения этому нет, но стоять на Голгофе больно и страшно. И требует мужества. Вместо никеля и меди недра Шмидтихи заполнены живой и клокочущей памятью о страдании людей. И Шмидтиха обрушивается на всякого приходящего, не оставляя ему выбора. Наша история имеет горький вкус. Она густо замешана на крови и лжи. Чтобы изжить боль и неправду предков, приходится пить горькую воду памяти.

Выбор, конечно, есть. Можно удариться в бегство, попытаться забыть, сделать вид, что прошлое всего лишь прошлое. Но я уже говорил, от Шмидтихи бежать все равно что от совести.

Неудивительно, что Голгофа живет в яростном сопротивлении к остальному городу. По наблюдениям норильчан, если в Норильске идет снег, здесь светит солнце. Когда над Норильском солнце, здесь метель. И за метелью не видно дороги к примирению.

И все же она есть…

На границе старого города лицом к новому стоит каменная девушка. Руки опущены и слегка разведены в стороны. Словно у птицы, которой ветер сам поднимает крылья. Лица не узнаешь, не запомнишь, словно автор или боялся, или не умел писать четко.

Девушку сваял зэк, чье имя с фамилией кажутся выдумкой — Моисей Сидоров. По легенде, этому Сидорову было восемнадцать лет. Трудился он на общих работах, но умудрялся заниматься творчеством — лепил. Баловство было замечено. И велено было Сидорову угодить начальству посредством искусства.

— А что сделать? — спросил скульптор.

— Бабу слепи, — недолго думало начальство. — Пусть стоит.

И Сидоров слепил. Говорят, что моделью ему служила то ли вольная геологиня, то ли снайперша с вышки. Сегодня уже не узнать. Но, сам того не ведая, скульптор сваял не просто каменную бабу, а памятник неугасимой любви и надежде в человеческой жизни, которую и самому дьяволу не одолеть. Слава богу, нет у него на это права.

И вот от нее, от каменной девушки, можно смело идти в новый город. Моисей дорогу указал…

Навстречу празднику. Черно-белое кино становится цветным. Потому что современный Норильск — это настоящий карнавал в Арктике. Просто выраженный максимально скупыми средствами… Норильская красота резкая и ясная. От нее дыхание перехватывает и обжигает, как от глотка спирта или морозного воздуха.

Норильск, как бы глупо это ни звучало, город мечты. Город-миф, сделавшийся реальностью. И вышедший дальше, за пределы реальности, жить в которой невозможно. Не может человек все время только умирать. Даже под самым невыносимым гнетом душа находит выход. Она поет песни. Так у американских рабов рождается джаз. А русский крестьянин сто лет умирает в малярийных болотах, укладывая прошпекты Северной Венеции. И потом — бац! — и Александр Сергеевич Пушкин выпрыгивает, как черт из табакерки. Со всей братией. Нате вам великую русскую литературу.

Страна Советов жаждала мощи сверхдержавы, и советский человек построил крупнейший в мире комбинат по добыче и переработке никеля. С завидным упорством презревая смерть ближнего своего и свою собственную. А заодно и единственный в мире город на вечной мерзлоте…

Если архитектура — это музыка в камне, то Норильск — это джаз, рожденный в Арктике…

Норильск многолик. Въезжаешь через Южные Ворота — и попадаешь в Волгоград. Война кончилась, и кажется, что впереди счастливая жизнь. Это читается в каменном убранстве зданий, широте и вольности проспектов. Улица Севастопольская вообще отстроена в 1942 году. Когда Севастополь еще был в осаде. Есть легенда о том, что в одном из котлованов рабочие наткнулись на нечто, что в итоге специалистами было определено как останки мамонта. Но пока разбирались и устанавливали, мамонт исчез. Его… съели. И даже не удивительно — никто не отравился и не умер… Та же Севастопольская чуть позже станет первой асфальтированной улицей. И норильчанки будут специально приезжать сюда, чтобы переобуться из сапог в туфли и пройтись по асфальту кра-си-во…

А дальше Норильск превращается в Санкт-Петербург, начинается «буйство» новопалладианской архитектуры. Именно в метель, которая скрывает «лишние» детали, под слезящимся светом уличных фонарей ты с удивлением обнаруживаешь, что идешь по набережной Мойки, попадаешь в арки Дворцовой площади, тонешь в каменных колодцах Васильевского острова, а из-за угла на тебя вдруг смотрит фасад Строгановского дворца во всем великолепии… И радуешься этому фокусу и готов верить и следовать за иллюзией, даже невзирая на норильские особенности. Ведь главный действующий герой в городе — это снег. На каждого норильчанина приходится по две тонны этого богатства в год. За зиму он никогда не тает. Ветер утрамбовывает снег до плотности айсбергов. Пятиметровые айсберги живут в каждом норильском дворе. Здесь не убирают снег лопатами, а только ковшами тяжелых бульдозеров. Детские площадки занесены полностью. Снег лежит в кольцах баскетбольных щитов. Снег висит слоеными пирогами на карнизах и подоконниках, закрывая окна больше чем на треть. Снег и ветер лепят причудливые барельефы на выступах стен. И порой белоснежные кариатиды, атланты или просто чудища с крючковатыми носами провожают тебя немигающим взглядом.

В городе нет ни одного дерева. Дворы похожи на каменные крепости и лабиринты, стены призваны защищать от коварного неприятеля — ветра.

И потому чем больше ходишь по городу, тем скорее понимаешь: Норильск — это квест, где предлагается найти выход из каменно-снежной фантасмагории. И если не знать секретного кода — выхода нет.

И все же сам по себе город — это всего лишь здания и улицы, холодные камни, помпезность или деловитость, красота или убогость.

Город по-настоящему жив людьми. Присутствие человека в тундре — чудо. Все, кто придумывали Город, проектировали, строили, вгрызались в вечную мерзлоту, взрывали скалы… люди-легенды, почти все узники и гении предназначенья — Урванцев, Завенягин, Непокойчицкий, Ким и тысячи прочих и безвестных… Они принесли и бросили в вечную мерзлоту дрожжи, на которых продолжает расти норильское тесто.

Я не успел до конца понять, но чувствую, что жизнь по-особенному улыбается в этих воспитательницах детских садов, балетмейстершах школы искусств, резчиках по кости, начальниках рыбных комбинатов, технологах коптильных цехов, сталеварах, медеплавильщиках, тренерах детских хоккейных команд и кротких экскурсоводшах в городском музее…

В норильчанине жизнь светится иначе… Как в их надписях на стенах домов и подворотен: «Венера — ты наша богиня, а мы твоя банда», «Руська, я тебя люблю. Чмась», «Крепитесь люди! Лето скоро! С Новым Годом))».

Я хочу сюда вернуться. Хочу снова ступить на эту землю и пройти по ней как можно дальше. Потому что толком я ничего не увидел. Только раззадорил себя. Вдохнуть воздуха и испытать, как на плечи наваливается тяжесть, почти смертельный груз, от которого ты отказаться не можешь. Хочу постичь секрет здешней жизни, которую истребляют, а она возрождается. Услышать песни, выросшие из скрежета зубов. Воспеть надежду, которая еле теплится, но никогда не исчезает.

Зачем?

Чтобы понять — как прожить мне оставшуюся жизнь.

Норильск — место, где можно открыть Новый Свет не как географическую точку. А как метафизическую глубину.

Догадка осеняет в самом неожиданном месте. В музее города демонстрировали итальянское кино. От картины глаз не отведешь. Показывали совсем нездешнюю жизнь. От нее веяло нездешней легкостью. По сюжету парень безответно влюблен в ветреную девицу. И вдруг эта девица предлагает ему то, о чем он мечтает. Прямо в парке и немедленно. Парень в замешательстве: здесь же люди! А она ему: ну и что? Мы же любовью занимаемся, а не войной!..

«Это про нас, — подумал я, — в самую точку».

Мы продолжаем жить с сознанием, что война не кончилась. Мы упорно «занимаемся войной». История Города-на-вечной мерзлоте — подтверждение. Поэтому прошлое до сих пор не отпускает нас. А будущее не заботит. В этом наша беда. Но и они, легкие и беззаботные, те, кто думают, что «занимаются любовью» и устремлены в будущее, тоже заблуждаются. И заплатят свою цену. Мы сочтемся…

На выходе из лабиринта.

Москва—Норильск

Все статьи автора Читать все