Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Уинстон, я с тобой! Страницы из летнего дневника специального сельского корреспондента

30 сентября 2017 13:26
Летние каникулы, они, может, на то и даны, чтобы что-нибудь резко поменять. Например, угол зрения. Обозреватель Александр Рохлин знаком читателям «РП» очерками про свою таксистскую жизнь. Но летом он ушел из мира дорог и пробок, чтобы припасть к земле. И медленно наблюдать, чем она живет.

30 августа
. …А вдруг это лето последнее? Мосты сожжены, Непрядва за спиной. Что же пережито — не внешнего, сиюминутного, а сокровенного, за рамки времени выходящего?
 
 
15 августа (начало).
 
Сегодня окончательно решил писать о Solanum Tuberosum. Потому что тянуть дальше невозможно. Мой Solanum умер…
 
Я вышел в сад и увидел, что все кончено. Я стоял перед ним, опустив голову. В голове было пусто. В сердце — мертвящий холод. Значит, вместе с Solanum что-то умерло во мне самом. Часть меня умерла.
 
Но я чувствовал боль и тоску. То есть другая часть меня была еще жива.
 
Я понял. Жизнь и смерть — две неразлучные сестры, два состояния, связанные между собой неразрывно, как зерно и земля, кровь и вода, война и мир…
 
22 июля.
 
…И тут я вспомнил о Николае Угоднике. Нас было шесть человек: жены, дети, горшки и сладкие кахетинские булки. А денег не было — только банковская карточка. Кому нужна банковская карточка в горах? Нам светил ночлег в машине или на голой земле. И я сказал: Николушка, помоги с жильем-то… Сам дурак, понимаю, деньги вовремя не обменял. Пеняю на себя, и все же…
 
«Все же» случилось мгновенно. Через пятнадцать минут горного серпантина в сумерках мы переехали речку по громыхающему железному мосту и наткнулись на харчевню. На втором этаже имелась крошечная гостиница. И на всех шес­терых нашлось две комнатки. И здесь принимали к оплате карточки.
 
Ночью я слышал в открытое окно, как пели на кухне грузинские женщины. Они до утра катали тесто для хинкали. И шумела во мраке горная река. И лязгали проезжавшие через мост грузовики.
 
А утром я посмотрел в окно и обомлел. Горы были так близко: протяни руку — и дотронешься до зеленого склона или осыпающихся скал. Но с той же фантастической легкостью, как во сне, они уносились к небу и становились страшно и недосягаемо далекими. Тогда я вылез в окно на балкон, где стоял столик под навесом, окликнул женщину на улице и попросил себе кофе, лаваш и арбуз.
 
Я пил кофе в одиночестве, в компании маленьких бесстрашных ящериц, перебегавших по желтой стене за моей спиной. Горы, кофе, ящерки и солнце на стене. Ящерки замирали, подняв лапки, и грели зеленоватые пуза.
 
Я думал, что же важнее — внутренняя жизнь с ее напряженной мыслью или вот это… райское бездеятельное созерцание? Что определяет мою жизнь — движения духа, поиски хлеба насущного или… дыхание лета в безмолвных горах? Конечно, лето побеждает. Лень торжествует.
 
Вкуснее хинкали, чем в харчевне на реке Дгналискхвели, я не ел во всей Грузии.
 
Но мысли мои упорно устремлены к Solanum Tuberosum. И за две тысячи километров от дома я неотступно думал о нем. И сердце ныло от разлуки и дурных предчувствий.
 
12 июня я получил наследство. И тут же расстался с иллюзиями. Богатство носило сугубо интеллектуальный характер. Мне подарили подшивку журнала «Огонек» за 1989 год. Наследство перепало мне от пожилой учительницы русского языка из глухого костромского села. (Как я там оказался, разговор отдельный.) Они были обвязаны коричневым шнурком, довольно потрепаны и лишены многих страниц — учительница вырезала иллюстрации художественных картин и просто понравившиеся фотографии.
 
Я погрузился в чтение и лицезрение со жгучим профессиональным любопытством. 
 
Журналы, как известно, коллекция пустяков. По-настоящему они становятся интересными только после десятилетней выдержки. Тогда, оглядываясь в прошлое, читатель с удивлением обнаруживает глубину на месте сиюминутного.
 
Чтение «Огонька» тридцатилетней давности подтолкнуло меня к тяжелым раздумьям о своей профпригодности.
 
Что-то давненько я не встречал такого живого и умного, академически выверенного русского языка, которым были написаны все заметки. Даже письма в редакцию.
 
И потом… все они были написаны от сердца. То есть переполнены искренней, неподдельной, клокочущей болью о судьбе своей страны. О чем бы ни шла речь — о БАМе, о крестьянстве, о поэтах, о медицине, о Церкви. Чего ни коснись, везде вопрос: как жить дальше? И казалось, вот-вот поймем…
 
Сравнивая с действительностью, я пришел к неутешительным выводам.
 
Боль утихла. Мысль, вырвавшись на свободу, растеклась в болото.
 
На фоне прочитанного собственная писанина выглядит дох­лой мышью. Утонувшей в болоте.
 
Жгучий читательский интерес вызвал изжогу у совести и отравил существование. Как жить дальше?
 

2 июля
мне было озарение. Красил дом, упал с лестницы. Падал с трехметровой высоты, плашмя, не выпуская лестницу из рук. Ударился всем телом, включая голову. Перевернулся на спину, успел сказать: «Господи, помилуй!» — и тут же обнаружил, что мир изменился. Из цветного он стал черно-белым, или, скорее, просто серым, без оттенков. Все исчезло — свет, запахи и звуки. Мое тело встретилось с болью. Оно одеревенело, ничего не чувствовало, кроме боли и… одиночества. И это был новый вид одиночества, ни разу не испытанный доселе. Потому что все потеряло смысл. Деревья в саду, трава, небо в облаках, время суток, время года, время само по себе, все, что за минуту до падения интересовало, увлекало, дарило себя, — все исчезло. Ничто не приносило радости, ничто не давало утешения. Я был выключен из всего, выключен из самой жизни. Я смотрел на нее со стороны, из-за стеклянной звуконепроницаемой двери.
 
«Где ты, Господи?» — испуганно поинтересовался я. И впервые не получил ответа. Скорчившись, я валялся на земле и скрипел зубами, Бога рядом не чувствовалось. И это последнее было страшнее самого падения. Бог словно отошел в сторону. Каково!?!
 
Неужели это и была она — богооставленность… Несколько минут во власти пустоты…
 
Побочным эффектом приземления стал временный отказ двух важных функций: два месяца не мог стоять на коленях и отжиматься на руках.
 
5 августа.
 
На сцене нашего деревенского театра поставлен спектакль из жизни средневековых принцесс.
 
Не сомневаюсь, что во мне умер крупный театральный режиссер. Настолько крупный и самобытный, что не нуждается ни в признании, ни в публичности.
 
Спектакль назывался «Принцесса из апельсина». Суть пьесы не так уж и важна. Принц, поиски принцессы, таинственные апельсины, ведьминские уловки, пир в королевском замке, беспощадная сила любви и изгнание сил зла. Все как обычно. Интересен процесс репетиций, подготовки и премьера, в которой, как в одном выстреле, сходятся все маневры и усилия охотника.
 
Процесс этот мучителен. Один час общих ежевечерних репетиций на веранде выматывает меня, как сутки за рулем такси.
 
Но отказаться невозможно. Поскольку — страсть. Это с одной стороны. С другой — мои артисты относятся к категории людей, предательство которых равносильно смерти. Это — дети, свои и соседские, в возрасте от двух до тринадцати лет, преимущественно девочки. В начале лета они приезжают к моей соседке — своей бабушке на каникулы. Я вижу их белокурые головы над сеткой-рабицей и молящие глаза: «Дядя Саша, какой спектакль мы будем ставить? А когда мы будем репетировать?!» И отступление невозможно. Начинается пытка творчеством. Я чувствую себя директором тараканьего цирка: все бегут, но в разные стороны.
 
Труппа моя не знает провалов. Публика встречает и провожает овациями. Но я расскажу, что такое настоящее фиаско… Одну из репетиций, еще в самом начале, просил провести собственную старшую дочь. Сам уезжал в командировку. А «тараканам» нельзя расслабляться. Она приехала и за три часа сделала столько, сколько я не делаю за месяц. И вся пьеса в дальнейшем строилась на основании ее режиссерских задумок.
 
Когда я это понял, то написал увольнительную самому себе. Я закрыл карьеру крупного и самобытного. И отправился в поля, плакать невидимыми миру слезами и слушать кузнечиков.
 

15 августа
(продолжение).
 
Написано ночью, за окном дождь, и кусают комары, пробравшиеся сквозь дыру в сетке. Состояние угнетенное.
 
Четвертый год я бьюсь о землю. Буквально. И за землю — фигурально. Четвертый год по весне я встаю на колени. На землю — буквально, перед землей — фигурально. И молюсь о даровании плодов земных. Четвертый год я пытаюсь вспахать, засеять, взрастить и собрать.
 
Четвертый год я вынашиваю замысел окрестьянивания самого себя и своих родных. Четвертый год я терплю жестокое поражение от природных сил. Четвертый год я мирюсь с позором, терплю насмешки от родственников, ухмылки соседей и испытываю все более нежную привязанность к сэру Уинстону Черчиллю за его бессмертное изречение: «Успех — это поражение без потери энтузиазма».
 
Уинстон, я с тобой!
 
Твердое намерение переехать на землю требовало беспощадного отношения к себе. И я купил топор. Прекрасное орудие борьбы за новую жизнь, скандинавского производства. Помню, как я стоял на краю своего целинного участка, перед четырехметровыми зарослями сорной травы и деревь­ев. Двадцать пять лет назад отсюда ушли люди, и земля стала безвидна. Я чувствовал, как кровь кипит в жилах богатыря перед схваткой. Варяжская сталь не посрамила. Первый бой мы с топором выиграли вчистую. Затем наступило время мирного возделывания земли. Но меня не устраивали старые методы глубокой вспашки. Косность не про нас! Специальная литература била тревогу: почва беднеет, гумус истончается! Только органическое земледелие может спасти наше Нечерноземье. То есть высокие, «теплые» грядки, зеленая биомасса «мульча» и плоскорез инженера Фокина вместо лопаты. Рыхление вместо вскапывания. Стратегическим направлением я выбрал для себя посадку Solanum Tuberosum. Здесь и объяснять нечего. Это исторические основы нашей экономики. Будет Tuberosum — до весны протянем. Не будет — склеим ласты. Продовольственная безопасность Отчизны — личное дело каждого владельца плоскореза.
 
Я вскопал трактором небольшой участок целины, назвал его экспериментальным, построил дощатые грядки, забросал землей, завалил мусором, дерьмом и мульчой, взрыхлил, отслужил мирским чином молебен о плодородии и торжественно похоронил Tuberosum. Когда первые ростки поднялись над землей, я их снова закопал. Как и было рекомендовано бывалыми огородниками.
Да, забыл сказать о золотых червях!
 
Просвещенность моя в современном земледелии была так высока, что я использовал новейшие разработки — чудо-червей. Я их выписал из Краснодарского края и посадил жить в бочку с небольшим отверстием в днище. Каждый вечер собирал выделяющуюся жидкость и разводил в воде в пропорции 1 к 70.
 
Вкратце — благодаря червям, вернее, продуктам их жизнедеятельности почва оздоравливалась, хранила влагу, а сам Tuberosum побеждал сорняки и противостоял болезням и вредителям. Колорадский жук его не брал. С таким арсеналом, боевой подготовкой и ежевечерней молитвой на поливе я мог ожидать высокого урожая.
 
Урожай был. Но это были слезы, а не урожай. Solanum вылез мелковатым, каким-то мятым, словно он рос сквозь щели в асфальте, и явно в недостаточном количестве. Посадил четверть мешка — собрал полмешка.
 
К тому же в сентябре исчезли черви. Просто, без предупреждения, покинули место жительства — бочку с мульчой — и эмигрировали в неизвестном направлении. И след их простыл. Но мой запал не остыл.
 
На следующий год я сделал еще больше грядок. Черви не вернулись, решил обойтись без них. Повторил всю технологию: не перекапывал, но рыхлил, поливал, присыпал побеги, подолгу стоял над ростками, подвергая их гипнозу… Результат — мешок крупных плодов и полмешка мелких, как горох. Кстати, исходный материал, прекрасный Solanum, был закуплен мною в Белоруссии. Что в теории сулило бешеный успех. Но не помогло избежать катастрофы. Затраченные усилия никак не соответствовали собранному материалу. Ни о какой продовольственной безопасности и независимости семейной продкорзины от импорта речь не шла.
 
Зиму я посвятил изучению опыта экспериментального выращивания Solanum. Утомлять перечислением не буду. Я выбрал один из самых легких, оригинальных и, безусловно, органических способов — в сене. Простота подкупала. Даже закапывать не надо. Положил на землю, сеном укрыл и забыл. Листья первые вылезли — еще раз сеном закрыл… Сено, задаром, посмеиваясь, дал мне сосед-фермер. «Все в игры играешься?» — спросил он. Меня задело, но я не подал вида. В сентябре произвел вскрытие сенного слоя. Это можно считать чудом, но Tuberosum расплодился. В некоторых случаях до величины «сам-15» (то есть из одного посаженного экземпляра выросло до пятнадцати экземпляров).
 
Но размеры отдельно взятых плодов совсем не впечатляли. Особенно если сравнивать с соседскими, не экспериментальными. Где с одного куста выходило целое ведро. Ко всему прочему, половина моего урожая имела местами подозрительный зеленоватый цвет. Оказалось — солонин. Яд, входящий в незрелые плоды, когда они оказываются на солнце.
 
Я не поддался отчаянию и в тот год. Да, я кусал губы, но шептал сквозь зубы: «Упорство и труд все перетрут». И думал: неужели я просто так возьму и сдамся? Поддамся искушению, унынию и малодушию? Послушаюсь подлых советов покупать Solanum на рынке? Перестать идти навстречу земле? И не исполнить заповеди в поте лица добывать себе хлеб? Разве кончились мои силы и иссякло терпение? Отнюдь! Как говорил Остап Бендер, стульев все меньше, а надежд все больше!
 
Четвертое лето — нынешнее. Проанализировав положение, я принял революционное решение. Вскопал еще две целинные сотки и посадил Solanum самым традиционным способом, как его сажают в нашей стране последние триста лет. То есть рядочками, через полметра. У меня получилось восемнадцать грядок. Посадил поздно, лето выдалось дожд­ливым. У всех соседей уже зеленело и колосилось, когда у меня появились первые всходы. Я не скулил и ждал. Они взошли и грянули такой зеленью и толщиной стеблей, что я, как царь Давид, «скакаше и играя» вокруг восемнадцати грядок. И через месяц попробовал первых, молодых плодов. Они были аки мед…
 
Но потом случилось всяко разно. Всяко — горы, хинкали, Дгналискхвели и «Саперави» в твеври. И разно — поля с кузнечиками, «Огоньки», апельсины и принцессы.
И однажды утром я вышел в сад и увидел, что все кончено. Мой Solanum умер. Стебли его пожухли и скрючились, лис­тья опали. Из грядок торчали сухие изможденные палки. Что произошло, я не понимаю, причины неурожая не установлены…
 
(Дальше в дневнике зачеркнуто несколько строчек. Фразы обрываются на полуслове. Видны следы борьбы автора с подступившим отчаянием.)
 
 
P.S. Какое-то там начало сентября… Пригласили играть в духовом оркестре. Концерт в день сельского поселения совпал с днем рождения близкого товарища. Перед концертом выпил. Неоднократно. К началу опоздал. Забыл концертную обувь. На сцену вышел в белой рубашке и «бабочке», но в сандалиях на босу ногу. Никогда раньше не выступал пьяным.
 
Боже, как я играл! Я играл как Бог!
 
Так прошло лето… И слава земная.   
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    1.10.2017 10:54 Я есть Грут
    "Видно, плохой я мотиватор", -
    Скулил сосед, дачник-новатор,
    Кляня привычно непогоду
    И всех картофелей природу.
75 «Русский пионер» №75
(Сентябрь ‘2017 — Сентябрь 2017)
Тема: Как я провел лето
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям