Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Конь мира

28 апреля 2017 11:00
Бесстрашный следопыт «РП» Николай Фохт распутывает исторические хитросплетения. И, можно сказать, восстанавливает историческую справедливость — в своем ее понимании. Но так или иначе, история по версии Николая Фохта становится не такой трагичной, как была (или выдумана Гомером).
Кто-кто, а герои Древней Греции были в жизни русского человека всегда, с младых ногтей. Вся когорта смертных царей и почти неуязвимых воинов, предводителей будто и не полегла под стенами Трои; будто переждали тридцать веков под дождем, снегом, пылью, как и положено вечным солдатам, и по первому зову покорно и смело встали в строй, напомнили о себе. 
 
В моей жизни они выныривали в самых неожиданных ситуациях, эти герои. Магнитофон «Комета», зеленый огонек лампового индикатора, запах нагретой, как песок в пустыне, пыли — внутри серьезного аппарата жара, как на Солнце. К этому стимпанковскому запаху примешивается еще один знаменательный, культовый того времени — запах уксусной эссенции: пленку ею клеили. А когда подлатали, когда переждали положенное для склейки, для диффузии двух сторон одного целлулоида время — щелк, и Высоцкий: «Без умолку безумная девица кричала: “Ясно вижу Трою павшей в прах!”». Про Кассандру. Чуткое детское ухо кроме античного пафоса и эпоса улавливает и эротический поворот: какой-то грек нашел Кассандрину обитель. И начал пользоваться ею не как Кассандрой, а как простой и ненасытный победитель. Все ведь было понятно в этой актуальной песне: но ясновидцев, как и очевидцев, во все века сжигали люди на кострах. И все точно вспомнил и предсказал поэт. 
 
Или вот Ахилл. Странный, противоречивый (а кто там не противоречивый?) герой. Храбрец, но и честолюбец, готовый убивать просто ради славы; бедняга, который ввязался в Троянскую войну, чтобы остаться в веках. И остался — благодаря своей пятке, своему, как известно, уязвимому месту. 
 
И есть такой болевой в самбо — ущемление ахиллова сухожилия. Трудно его сделать, но если угадал место, поймал — страшная боль. Кажется сначала, что можешь терпеть, но напрасна надежда. Все равно сдашься — и еще неделю будет болеть, распухнет, еле ходить сможешь. 
 
Чемпионат Европы восемьдесят восьмого, пятьдесят пятая минута — Ван Бастен с лета заколачивает второй гол Дасаеву. Такое разве забудешь? Нет, на всю жизнь. А тотальный футбол Круифа? Когда он, как НЛО, нарушая законы какой-то там динамики, менял направление движения под прямым углом, не снижая скорости. Вся сборная с Круифом играла в совершенно новый, объемный футбол. А откуда вышли они, Ван Бастен и Круиф? Из амстердамского «Аякса», конечно, из клуба имени Аякса Великого, Теламонида — великого воина, почти такого же крутого, как сам Ахилл. И тоже погиб там, при Трое (по одной из версий). 
 
«Одиссея Жак-Ива Кусто» и «Космическая одиссея 2001 года» Артура Кларка почти в одно время возникли в моей мальчишеской жизни. Они оказались на время, а может, и навсегда даже больше самого Одиссея. В то время царь Итаки представлялся таким Ходжой Насреддином, смешным мультяшкой, который путешествовал с приключениями по морям, ну да, повоевав перед тем немного. А Кусто и Кларк казались огромным миром и тайной. Что подтвердилось. Да и Улисс не без помощи Джойса со временем выправился, стал значительной величиной. 
 
«Греки сбондили Елену по волнам, ну а мне — соленой пеной по губам… Все лишь бредни, шерри-бренди…» и «Бессонница. Гомер. Тугие паруса». Мандельштам возник уже вместе с «Илиадой» и «Одиссеей», аранжируя эту сложную поэтику Гомера, подчеркивая, что ничего еще не закончено, что корабли еще плывут, Гектор нарезает круги вдоль стен Илиона и участь всех действующих лиц еще не решена. И уже когда была осилена «Илиада», когда прочитана была «Одиссея», когда весь этот многострадальный, хотя и адаптированный гекзаметр улегся в голове и вытеснил школярский образ — вазопись, графику из учебников истории, — наступила новая эра. Все оказалось совершенно мифическим и очень близким к реальности. Сквозь воспевание войны просочилась и кровь, стекающая по бронзовым наконечникам копий, и едкий дым подожженных кораблей, пылающих лачуг, осыпавшихся в пожаре святилищ. 
 
Вообще, «Илиада» — очень конкретное произведение, такая древняя военная проза, хоть и поэма. Из многословия там чудесным образом сооружен рассказ о некрасивом деле, о войне. Каких бы богов ни призывал Гомер, как бы ни описывал мис­тическую подоплеку понятных, в общем-то, действий своих героев, остались в тексте поход, военный лагерь, ужас осады, бред жестоких, несправедливых убийств. Если вчитаться, если отвлечься потом лет на двадцать, пересмотреть — увидишь именно это. Не дембельский альбом, конечно, но очень реалистичное произведение. И есть в нем поворотный момент, решающий и с этой точки зрения, с реалистической, красивый, но и неоднозначный. Я говорю о троянском коне. В целом идея троянского коня принадлежит Одиссею, самому хитрому лидеру этой знаменитой греческой бригады. Сколько там — десять лет? — троянцы отбивались, и, судя по всему, шансов успешно завершить осаду у греков не было. Герои постепенно закончились и у тех, и у других, а в бою, так сказать, регулярном преимущество было у защищающихся: неприступные стены, знание местности и, в общем-то, понимание, что ведут они праведную войну. Вот Одиссею и пришла в голову военная хитрость. Хотя, с другой стороны, это было нечестно, в чем-то даже вероломно — тогда вообще и в частности все десять лет европейцы (греки) и азиаты (троянцы) сражались честь по чести, обставляя занудным ритуалом каждую битву: сначала бьются специальные бойцы, кто победит, тот и выиграл сегодня. Поэтому даже унизительно было залезть внутрь деревянного коня, сооруженного из обгорелых обломков кораблей. Задумка, конечно, хорошая, хитрость изрядная, можно сказать, классическая, но не для этого случая.
 
Идиома «троянский конь» все-таки о жестком обмане, а не о хитрости, не об игре ума. Ради пластических греков, ради эллинизма и просто чтобы помнили только хорошее, я решил с этим конем что-то сделать. Только вот непонятно что. Разобраться надо, кто прав, кто виноват.
 
Многие справедливо сомневаются: а был ли конь? Имела ли место «Илиада» как историческое событие? Потому что слишком много мистики, слишком много художественных преувеличений в произведениях Гомера. Через каждое слово в дело вмешиваются боги и богини: то яблоко раздора подбросят, то помогут Ахиллу победить Гектора или, наоборот, направят стрелу Париса в самую пятку Ахиллеса. И что толку горевать о троянском коне, если это все вымысел и метафора. Но тут есть простой прием, мне кажется. Нужно оставить сюжет, действие и вынести за скобки Зевса, всех богинь и богов, которые участвуют буквально в каждом чихе мало-мальски значимых персонажей. Оставить результат, а не трактовку и обратную логистику события. С чего все началось? Богиня «Распря» Эрида вбросила яблоко раздора, чтобы Афина, Афродита и Гера стали выяснять отношения, кто самая прекрасная. Зевс из-за конфликта интересов решить спор не смог, и истицы обратились к изгнанному царевичу, а ныне пастуху Парису. Парис выбрал Афродиту, которая посулила за это любовь самой красивой женщины на земле — Елены, соответственно, Прекрасной, дочери Зевса и Леды, жены Тиндарея (история распространенная, цари, думаю, за честь чтили, если жена понесет от Зевса или какого другого олимпийца). Елена замужем за Менелаем, царем Спарты. Парис и Елена встречаются, пророчество сбывается, Парис увозит Елену от мужа. Из-за этого и разгорается Троянская война. А если убрать божественную линию? Тогда сразу бросается в глаза, что слово «похищение» тут не очень уместно. Елена влюбляется в Париса, он в Елену, они вместе по обоюдному согласию сбегают в Трою. Какое похищение? Вообще, по-житейски даже понятно, почему Елена и Парис влюбились друг в друга. Их судьбы похожи. Елену в юности похитили (по легенде, это был герой Тесей, но постараемся забыть — просто похитили), больших трудов стоило Тиндарею вернуть дочь домой. И, ра­зумеется, она была опозорена. Конечно, по главной версии, Елена осталась девственницей, но это, скорее, желаемое, а не действительное. Больших трудов державному отцу стоило выдать блудную дочь за Менелая, брата Агамемнона — за ним уже была сестра Елены Клитемнестра. В некоторых современных интерпретациях мифа Елену просто разыграли — Менелай, Ахилл, Аякс и некоторые другие участники событий. Выиграл Менелай. 
 
Париса вообще младенцем бросили на растерзание диким зверям, потому что его мать, царица Гекуба, во время беременности увидела во сне пожар — плохой знак. Что и подтвердил штатный прорицатель. Потом Приам, правитель Трои, признал уже взрослого, состоявшегося Париса, красавца. Но в семье к новому брату относились с недоверием, а Кассанд­ра, сест­ра, продолжила пророчить все беды Трои из-за Париса. Она настоятельно советовала не ездить в Спарту, не красть Елену. В общем, встретились изгои, родные души, молодые, красивые — и полюбили друг друга. 
 
Что это нам дает? Во-первых, не было похищения. Да, обидно, когда молодая жена сбегает с другим — но это не повод для войны. А вот если насильно, обманом увезли — тогда и армию можно собрать, и убедить союзников, особенно могущественного старшего брата Агамемнона. Но, конечно, все понимали, что Елена Прекрасная лишь повод, casus belli. Красивая история для солдат, чтобы бились храбрее. Можно было бы, конечно, и правду сказать: Троя нужна, чтобы контролировать пролив Дарданеллы, по которому идут важнейшие торговые пути. Особенно важны были корабли со специями. Специи — это золотое дно, за них можно и десяток тысяч голов положить. Но за Елену, за любовь, за поруганную честь все-таки складнее. Думаю, у каждого участника кампании были свои вполне меркантильные резоны, все были в доле. Это со стороны греков. Что троянцы?
 
Несмотря на то что Кассандре категорически не нравилось поведение брата, Приам не стал второй раз рушить жизнь сына. Когда стало ясно, что будет тяжелая война, именно царь Трои встал на сторону любви, защитил молодых людей. А если без пафоса, просто не предал свою семью, не обменял на государственные интересы. А мог ведь запросто: во все времена державная целесообразность позволяла не щадить ни мать, ни отца, ни сына с дочерью. Разумеется, Приам понимал, что греки рано или поздно нападут. Но можно было выиграть время, лучше подготовиться к войне — кто бы его осудил за такой прагматизм, за государственность — вон, сына не пожалел ради победы. Царь поступил по совести. И бесстрашно. И уж «все движется любовью» — это про Трою, греки тут ни при чем. 
 
По военным законам у троянцев было преимущество. Даже имея численное превосходство, греки не были лучше троянцев в боевой выучке, в смелости, в техническом оснащении армии. Судя по всему, блокада не была слишком плотной — осажденные не бедствовали, а вот в лагере ахейцев, наоборот, случился мор, часть флота была сожжена во время контратаки защитников Илиона. И ко всему настолько очевиден стал захватнический характер войны со стороны греков, что на сторону троянцев встали даже недружественные соседи. Войско Агамемнона было обречено. И вот тут появляется Одиссей с идеей деревянного коня. Многие скажут: умно придумано. А чего умного? В подобном деле главное — переступить черту, позволить себе низость. Не очень понятно: как вообще Одиссей до такого опустился? С Агамемноном все ясно, он вообще свою дочь в жертву принес ради попутного ветра — но умный и тонкий, в общем-то, Улисс? Поэт, можно сказать. Даже хочется его как-то остановить, поймать за руку: мол, давай-ка сразу в лодку и в десятилетнее путешествие. Там получишь всю славу, а тут — только позор.
 
Но если пресечь замысел, мы лишаемся как минимум идиоматического оборота. И бог знает еще, что случится с «Илиадой» и «Одиссеей», когда ахейцы не возьмут Трою. И что станет искать Шлиман, что будет с его детской мечтой? Такие последствия могут настать, непредсказуемые, если совершить благое дело. Надо как-то тонко, бережно. Но и решительно, быстро и дерзко.
И тогда я стал Одиссеем.
 
Это только кажется, что вселился в кого-то и сразу легко можно совершать правильные поступки. На самом деле в тысячу раз все сложнее. Чужое сознание не пускает к рычагам, к инструментам принятия решений, к тумблерам действия. Ты, как привидение, пытаешься бесплотными руками уцепиться за штурвал — и промахиваешься, каждый раз хватаешь пыльный воздух Троады. Короче говоря, четыре дня я тупо болтался внутри Одиссея, пытался приладиться к его внутреннему миру — чтобы заменить своим. Все-таки удивительный человек оказался. Встает в четыре утра, ложится в одиннадцать вечера. Ест два раза в сутки — в полдень и перед сном. Утром только вода. Весь день буквально бегает по лагерю: болтает с солдатами, утешает приунывших, гогочет с отморозками из первой шеренги или как там она у них называется. Те безумцы, которые принимают первый удар в рукопашной и первые стрелы лучников. Узнал, что выживает из них только каждый двадцатый. Зато платят им раз в десять больше, чем обычным воякам. И земли дают — на родине, не на оккупированных территориях. Несколько раз встречался с Агамемноном, обедали как раз. Разговоры веселые: я подгадал к самому началу кампании, поэтому все еще не только живы, но и полны сил, надежды, сумасшедшей веры в победу. Четыре дня я мучился внутри Одиссея и прорывался сначала лишь на мгновения — жест, междометие, улыбка. Потом вставлял свои слова в чужой еще разговор. Потом стал контролировать прием пищи: ощипывал столько винограда, сколько мне надо, отрезал своим видавшим виды бронзовым ножом столько мяса, сколько хотелось мне, а не Одиссею. К вечеру третьего дня сам поговорил с солдатом. Заметил, что тот очень ловко мастерит такой хитрый столик — с потайным ящичком для монет и перстней. Выяснил, что мужик вообще-то плотник, строитель кораблей. Но ушел на войну, потому что верфь его закрыли: в Спарте кризис и, между нами, фелуки, на которых мы приплыли сюда, чуть ли не последние у Агамемнона. Я был доволен результатами и решил, что можно приступать. Следующим утром я стоял в шатре главнокомандующего. Он трепался с братом — как всегда, перемывали косточки Ахиллу. Агамемнон ненавидел своего лучшего бойца и боялся. И нуждался в нем больше, чем в половине своего войска. Менелай не выглядел удрученным, страдающим мужем. Вообще-то они обсуждали, чем займутся в городе, когда через пару недель войдут туда.
 
— А ты знаешь, какие они на вкус, женщины Трои? Говорят, девственницу найти необычайно трудно — эти уроды живут с семилетними. Ничего святого.
 
«Пропаганда», — чуть было не сорвалось у меня с языка.
 
— Я думаю, уважаемый Менелай, брат мой по оружию, что мы узнаем это, только когда разобьем эти чертовы ворота.
 
Братья с изумлением посмотрели на меня. Наверное, перегнул палку, что-то ляпнул неформатное. Ладно, уже не до этого.
 
— А вы хотите войти в город именно через две недели?
 
— А что, Одиссей, какие-то сомнения? Если наш друг Ахилл перестанет демонстрировать нам и нашему славному войску свой дурной характер и возьмется за дело, за которое мы ему и платим, мы быстро сделаем свое дело. Отомстим. Ну не две, так три недели, не больше.
 
— А что скажете, братья, если мы войдем в Трою через четыре дня?
 
У обоих отвалилась челюсть.
 
— Ты шутишь, Одиссей? Ну-ка, выкладывай, хитроумный наш друг, каков твой план?
 
И тогда я изложил историю про троянского коня. С соответствующей мотивацией, разумеется.
 
— Чего греха таить, — начал я, — воевать никто не хочет. Энтузиазма в войсках ноль. И он совсем иссякнет, когда станут заканчиваться съестные припасы и придется урезать дневную норму. Знаешь ли, Агамемнон, что ходит слух, будто ты во время морского похода принес в жертву Артемиде свою дочь Ифигению — чтобы получить попутный ветер?
 
— Что за бред! Ифигения с матерью в Спарте, у дедушки…
 
— Еще пару дней назад воины, рассказывая эту страшилку, восхищались твоей решимостью. Вчера ночью, ужиная с бойцами, я слышал уже осуждающие нотки в этом рассказе. Может быть, это произошло потому, что мы не продвинулись за три месяца ни на шаг, может быть, потому, что в армии не чувствуют страха противника, видят, что стены Илиона, как и предсказывали, неприступны…
 
— Пока! Пока неприступны. — Это Менелай решил подать голос. Он уже выпил целый кубок, в такой-то ранний час. Много вообще пьет.
 
— Может, ты и прав, но интуиция мне подсказывает, что такими темпами мы растеряем доверие солдат, их веру и мотивацию…
 
— Одиссей, мы все знаем, что ты велеречив, что знаешь такие слова, которые нам, простым смертным царям, за всю жизнь не выучить, но смилуйся! Переходи к делу: что ты предлагаешь?
 
И я рассказал, что надо построить деревянного коня, полого. Туда поместятся человек двадцать пять. Это должны быть лучшие воины, это должны быть мы. Наши корабли отплывают от берегов Троады — до острова Тенедос, чтобы исчезнуть из зоны видимости дозорных. Троянцы решат, что мы сдались, обрадуются и, одурев от счастья, захотят поставить нашего жертвенного коня на главной площади. Ночью мы выбираемся наружу, перебиваем стражу; к тому времени корабли вернутся, и армия зайдет в город.
 
— А с какой стати троянцы поверят, что мы уходим? Все козыри у нас на руках, они трепещут в ожидании решающей схватки.
 
— Мы зашлем перебежчика в город с вестью, что в лагере ахейцев чума, мор. Нужно выделить десяток-другой солдат, подкрасить их сажей — будто они гниют заживо — и положить вместе под шатром, чтобы видно было со стены Илона.
 
— Хитро. И думаешь, они затащат деревяшку в город?
 
— Троянцы очень тщеславны, — сказал я Агамемнону. — Они не устоят перед искушением видеть у себя на площади зримое подтверждение их победы.
 
— А успеем за три дня эту штуку соорудить?
 
— Я подсчитал, в лагере человек тридцать плотников с разных верфей — они справятся. Чтобы не заморачиваться с лесом, предлагаю разобрать одну фелуку: у нас уже потери, оставшихся кораблей хватит, чтобы вернуться домой. С победой.
Одиссей уговорил Агамемнона и Менелая. Было решено, что в чреве коня спрячется сводное элитное подразделение — включая Ахилла, Одиссея, Аякса. Командовать вызвался Агамемнон. Менелай, само собой, был в первых рядах.
 
И тогда я стал Приемом.
 
Вот сейчас нужно все сделать быстро. На Одиссее я потренировался; взять под контроль царя Илиона мне надо было в течение восьми-десяти часов. Известие о чуме в лагере греков, весть об отплытии ахейской армады и снятии осады, сообщение о странном объекте в километре от береговой линии — все это я слушал, как в тумане. И без моего участия Приам в сопровож­дении Гектора, Париса, Елены и Кас­сандры поспешил на побережье. Кассандра привычно прокляла данайцев и их дар Афине Илионской. «Не верю я, отец, данайцам. Даже их дар богине — лживый и кровавый. Вижу: ждет нас огонь». Но так как ее считали сумасшедшей, жрецы практически перебили мою дочь и стали уговаривать меня переместить артефакт к храму Афины, на площадь. Я собрался с духом и произнес как можно решительней:
— До темноты.
 
Это было совершенно реально: в мастерских Трои хранились полозья и бревна, по которым спускались к морю фелуки, построенные почти под стенами города. Эти импровизированные верфи греки, конечно, сожгли — но инвентарь остался. Почти уложились. 
 
Он возвышался в центре площади и был, чего греха таить, красив. Уверенность и силы наполнили меня. Я распорядился поставить к подножью деревянного истукана самые большие сосуды с водой и вином. Пока это распоряжение исполнялось, подозвал к себе Гектора.
 
— Сын мой, вот что я тебе скажу и попрошу исполнить четко, быстро, не советуясь ни с кем, не распространяясь о моих приказах. Мне нужно триста воинов с копьями на площади — вели им окружить дар ахейцев. Триста лучников: двести на площади, сто на крышах храма, моего дворца, всех прилегающих к площади зданий. Приказ: взять эту лошадь под прицел. Исполняй, сын мой.
 
Все было готово через час. На Илион опустилась ночь, но в честь праздника пылали факелы, светло на площади было, как в солнечный день. Радостные люди стекались на площадь, в самый центр, где уже стояли мы с Гектором. Наши телохранители не подпускали их к самой инсталляции. Я вышел под брюхо коня. Стало очень тихо.
 
— Агамемнон, Менелай, Ахилл, Одиссей и вы, хитроумные и храбрые воины, которые пришли в честном бою восстановить свою честь, довольно прятаться в этой деревянной игрушке. Я знаю, вы там внутри. Я предлагаю вам выйти — и мы отпразднуем окончание этой дурацкой войны. Никто не пострадает, вы вернетесь домой. В знак уважения и примирения Менелай получит вместо Елены мою красавицу дочь Кассандру. Давайте, ребята, не валяйте дурака, выходите.
 
Тишина. Я взял факел из рук телохранителя и поджег левую ногу коня.
 
— У вас есть пять минут, чтобы принять решение. Иначе сгорите живьем. И с кем мне тогда праздновать? И ваше войско, которое ждет сигнала за Тенедосом, разбежится кто куда без своих командиров.
 
Молчание. Я поджег правую ногу.
 
— В общем, три минуты у вас. Одиссей, ты вроде умеешь быст­ро оценивать ситуацию: вы в огне, под прицелом тысячи лучников, окружены тысячей моих отважных бойцов под предводительством царевича Гектора — какие тут варианты?
Ни слова. Я направился к задней ноге. И в это мгновение из брюха донесся скрип. Тридцать бойцов и тридцать лучников сомкнулись, подошли вплотную к разгорающейся конструкции.
 
— Приам, это говорит царь Итаки Одиссей…
 
— Ну, предположим.
 
— Мы сдаемся. Мы сбрасываем канаты и спускаемся.
 
— Нет. Сначала сбросьте вниз оружие и доспехи.
 
— Да погаси ты этот чертов костер, мы зажаримся тут.
 
— Сначала оружие и доспехи.
 
— Ахилл не хочет.
 
— Ахиллес первым сдает! И довольно препирательств.
 
На землю посыпались копья, мечи, кожаные с бронзовыми вставками доспехи великих греческих воинов. Я отдал приказ потушить огонь водой и вином. Лазутчики выбросили канаты и спустились на площадь Трои.
 
…За окном ликовал народ Илиона. Цари, еще недавно бывшие врагами, сидели за одним столом. Все как положено: Елена с Парисом, Менелай с Кассандрой, я с Одиссее.
 
— Мудрейший повелитель Приам, я не спрашиваю сейчас, как ты узнал о нашей хитрости, — другое у меня на уме, иное гложет больше, чем горечь поражения. Как мы вернемся домой, к своим женам, к своим народам? Как будем жить с позором? Если бы ты убил нас, было бы в сто раз лучше. Что нам делать, скажи?
 
— Я предлагаю такой вариант. — Виноград тут такой сладкий, хоть и мелкий, — трудно оторваться. — В десяти километрах от Илиона на берегу пролива есть небольшой городок. Двадцать вилл, прекрасные виноградники, замечательная природа, богатое хозяйство. Поживите там, будьте моими гос­тями. Армия расположится на Тенедосе, заодно и обустроит, культивирует его. На вашей родине будут уверены, что вой­на продолжается. За это время мои придворные поэты напишут сказание об этой войне. Героическое будет сказание, обе стороны проявят смелость, отвагу, герои будут биться, как львы! Но однажды (это так в поэме будет) славный Менелай, отчаявшийся вернуть Елену, проникнет тайно за стены Трои, во дворец Приама, то есть в мой дворец. В поисках Елены он случайно увидит мою дочь Кассандру и влюбится сразу. И забудет Елену. Он ее, Кассандру, мою дочь, возжелает — но как прекратить войну?
 
— Как?
 
— Он наймет лучшего плотника в своем лагере. Тот сделает фигурку жертвенного коня — с секретом. Царь Спарты привяжет фигурку к стреле, проберется под стены города и запус­тит стрелу в небо. И вонзится стрела в ветвь древнего кедра под окнами опочивальни Кассандры…
 
— Какого кедра? Тут нет деревьев!
 
— Древнего, Одиссей, древнего кедра. Будет кедр. И увидит утром эту стрелу Кассандра, и возьмет в руки фигурку коня, дотронется до его, например, головы — и выскочит секретный ящичек, а в нем золотой перстень. И скажет вещая Кассандра, дочь моя: благая весть, вот и окончена война, отец мой. Война окончена, и время любви. Она ведь у нас прорицательница, в курсе? Повезло Менелаю. Ну и свадьба потом, мир. И в честь этого события на площади построят увеличенную копию той лошадки. И назовут ее люди троянским конем, конем мира и любви.
 
Одиссей притих.
 
— Витиевато… Думаешь, сработает, царь Прием?
 
— Сработает, Одиссей, и не такое срабатывало.
 
Одиссей кивнул своей кучерявой головой и сделал наконец добрый глоток вина — первый за полгода.

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" № 72. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
72 «Русский пионер» №72
(Апрель ‘2017 — Апрель 2017)
Тема: хитрость
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям