Классный журнал

«Петромонагас», вход в будущее

14 декабря 2016 10:15

Фотограф и специальный корреспондент «РП» Наталья Львова отправляется в Венесуэлу, на нефтяной проект «Петромонагас», в котором участвует «Роснефть». Это надо видеть. Фоторепортаж — лучший способ показать, какие в этом деле люди. Какие масштабы. Как безграничен мир нефти.

Аэропорт в Пуэрто-Ордасе.

Кукурузная лепешка с тертым вроде нашего «Российского» сыром и напиток «дыня с водой». Рейс до Каракаса задерживается на два, три, а может быть, пять часов.

Габриэль пошел заряжать телефон. Я и мой телохранитель Луис остались караулить сумки. Мы едем из «Петромонагаса» обратно в столицу с подарками. Габриэль получил портфель, у Луиса какой-то красный мешочек, а у меня — портрет Уго Чавеса в каске с буквами PDVSA — государственной нефтяной компании Венесуэлы.

Когда улетим — не ясно. Сидим и за вещи держимся. Воруют тут — Габриэль предупредил, что грабителя распознать практически невозможно, вполне приличные люди могут быть с виду, даже и в костюмах.

Здесь это называется «тропическая вседозволенность». Потерпевшему в местной полиции предложат заполнить такую длинную форму, что не всякий до конца доберется. Недавно эта «вседозволенность» налетела на местный Институт тропической медицины — ограбили кабинеты, разбили и перемешали препараты с опасными вирусами. Институт пережил уже 18 таких атак.

Я прижимаю Чавеса покрепче к себе. Мой «гард» засыпает на стуле. Теперь я его охраняю.

Рамок с металлоискателями на входе в аэропорт нет. Двери настежь. Всех входящих встречает железная скульптура с дыркой в голове. «Метаморфозы» называется. Бывает тут такое. К метаморфозе жмутся таксисты, смотрят в темноту.

Наш самолет, оказывается, улетел в Панаму… «Гард» спит, а мне нельзя — я вещи караулю. Хоть бы портрет уцелел. Хорошо нарисован. И щербинка между зубами. Как живой.

Пока есть время, прослушиваю диктофонные записи своих интервью. Голоса на испанском и английском торопятся мне что-то рассказать, где-то между звучит мой бубнеж: «I see».

Я возвращаюсь в Каракас, побывав в том месте, где добывают и обрабатывают тяжелую нефть. Легкая течет по трубам, ее в первую очередь качают. Тяжелая нефть густая, просто так из-под земли не вытащишь. Как она образовалась? Мне сам директор департамента (Director Technical Experts Department) Ким Гоберт (Kim Gobert) нарисовал картину на бумажке (прилагается).

— Вот, смотри! Сначала тут было море, жили динозавры, плавали рыбы и росли деревья с огромными стволами. А с другой стороны — горы. Море мелело, превращалось в огромное озеро. Земля тряслась от сейсмической активности. Камни, деревья, животные падали в озеро и тоже тряслись в этом шейкере, постепенно уходили на дно. И многие века все это прело, прело под большим давлением и с добавлением соленой воды. Превращалось это все в углеводороды, рвалось наружу, но тяжелые верхние пласты задерживали это. Вот так примерно дело было.

Профессор Ким сидел и рисовал.

— Такой нефти у Венесуэлы много. Больше всех в мире. Конечно, один из главных нефтяных игроков — «Роснефть» — должна быть здесь, в Венесуэле. Здесь, в «Петромонагасе». А как иначе? Это же выход в будущее. Через сильно далекое и тяжелое прошлое.

В «Петромонагасе» тяжелую нефть разбавляют легкой, и с ней уже можно работать. Венесуэльцы назвали это предприятие в честь Монагаса, соратника Симона Боливара, героя — освободителя от испанских колонизаторов. Сейчас 60 процентов производства принадлежит Венесуэле, PDVSA. А 40 процентов — «Роснефти».

До месторождения мы ехали по дороге сквозь настоящий сосновый бор из «тропических» сосен. Пейзаж почти российский: между соснами растут лопухи, еще какая-то местная зелень… Остановились прогуляться — но грибов я не нашла.

…На месте на меня натянули красный форменный комбинезон. Барышни одобрительно хмыкнули — мол, красненькое идет ей, померили давление (120 на 80) и объяснили, что по крутой лестнице на вышку надо лезть аккуратно, шаг за шагом, а не абы как, через несколько ступеней. Я расписалась аж в трех тетрадях, что со всем согласна.

Там, на самом верху, осмотревшись по сторонам, я вдруг поняла, что давно уже подмечаю здесь, на другом континенте, на другом краю земли, какие-то черточки, штрихи, которые напоминают и связывают меня с тем краем земли, который много севернее и восточнее отсюда. И как это чертовски приятно, когда такие штрихи и черточки находишь. Тем более когда за тридевять земель видишь огромное производство, в котором участвует наша компания.

Прямо на вышке передовики производства фотографируются для доски почета «Русского пионера».

Сквозь шум Габриэль кричит мне их имена: Франсиско, Хосе, Ричард… Те отвечают на мои вопросы — но коротко, чтобы поскорее вернуться к работе. Им кажется, что в работе время идет быстрее. У всех семьи и дети, и всех ждали с работы и радовались наступившим выходным дням. Но — на этот мой вопрос их ответы полностью совпали — нет, нет и нет, ни один из них и представить себе не может, что выбрал для себя какую-то другую профессию.

После смены мы продолжаем разговор уже на твердой земле. Передовики немного расслабились, когда я стала их расспрашивать про таинственные случаи и суеверия у нефтяников. Один рассказал, что однажды ночью увидел яркий свет в сосновом бору и побежал за ним, но свет внезапно пропал. Другой вспомнил умершего товарища, и все в один голос стали уверять, что, когда об умершем заходил разговор, тут же включалось радио. А третий объявил, что видел летающую тарелку. И все заржали.

— А еще, — сказал один парень, внезапно посерьезнев, — можно остановить ливень, если разложить скрещенные ножи и вилки вокруг вышки. Мы так сто раз делали.

И все подтвердили. На полном серьезе.

Потом нас повели на презентацию: в вагончике собралось руководство, включили проектор. Кадры менялись, и я с интересом наблюдала, как графики и схемы постепенно с экрана сползают на лицо выступающего. Мой сопровождающий, Габриэль, явно устал переводить. Это была его жизнь, он знал и любил ее — но в его английский она не помещалась. И в рабочей столовой, где нас потом кормили, где, к счастью, на меня уже не обращали внимания и никакого английского не требовалось, Габриэль о чем-то заговорил, обращаясь к рабочим. Он говорил горячо и убедительно. Все перестали есть и слушали. Он говорил долго и очень красиво. Я не знаю о чем. Может быть, о том, что все мы тут, люди разных национальностей, заняты одним делом и так оно и будет в будущем, когда рано или поздно всем на Земле придется объединиться. Или о том, что революционные открытия и новые технологии повышают уровень квалификации персонала — и это меняет человеческое поведение. Ведь быть квалифицированнее — значит уважительнее относиться друг к другу. Спонтанное выступление Габриэля звучало страстно и романтично, как, наверное, звучали речи Симона Боливара и его соратника Монагаса.

А потом мы все пошли фотографироваться в сосновый бор, который так похож на Россию.

…Самолет из Панамы прилетел за нами в Пуэрто-Ордас. До Каракаса лёта — всего каких-то 45 минут.

В столице уже открылись елочные базары. Президент Мадуро объявил рождественские и новогодние праздники в стране на месяц раньше, чем в прошлом году.

Значит, в этом году передовики побудут со своими семьями подольше.

А потом снова отправятся в будущее. В будущее, где все мы — вместе.

Все статьи автора Читать все

27.04.2024
Школа Окуджавы 0

Петромонагас, Венесуэла, Роснефть

Рекомендую

1 4224

Спионерить!

Оставить комментарий

Комментарии (1)

14.12.2016 11:48 Владимир Цивин
Дух зрелой свободы

Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей…
- Свобода! – Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.
Свершается страшная спевка,-
Обедня еще впереди!
- Свобода! – Гулящая девка
На шалой солдатской груди!
М.И. Цветаева

Успевать и в опале любой, как бы ни было кисло,
суждено коль уж свыше судьбой, за движением смысла,-
и пугающим грядущим, и минувшим обманувшим,
мир, удерживаемый сущим, стать стремится же лучше,-
ум твердит надеяться не надо, а душа надеждой живет,
и всегда легко поверить рада, в судеб благоприятный ход.

Да обретающиеся вокруг миры, необозримы, несоизмеримы,-
всегда загадка есть у жизненной игры,
ходы ее порой непостижимы,-
ведь сотканный весь из моментов, которые уж не возвратить,
мир состоит из элементов, чтоб отыскать и соединить,-
дана для этого, наверно, судеб связующая всё нить.

Чтоб, благосклонности добиваясь судьбы,
вдруг не предать лишь внутренней музыки бы,-
не так ли и Поэту судьбой суждено,
сквозь пресловутой полезности шум,-
искать всё вечности золотое руно,
в природном таинстве словесных струн?

Парит Поэт туда, где Бог, чтоб за порогом строгих строк,
под снегом звуков изнемог, и самый непреклонный рок,-
да только часто, снести не в силах судьба,
груз легких, как брызги, блестящих Муз,-
да только часто, ее петля иль пальба,
от цепких этих, избавляет уз.

Но что тепло сквозь праздный холод зимних дней,-
ведь вдруг средь огненности суеты страстей,
мороз заблудших душ порой еще видней,-
пусть будет мир вокруг убог,
но как бы больно ни было тебе,-
свободен будь Поэт как Бог, бредя в узде к своей судьбе!

Коль воспитание всего луч лишь, что в шкатулке жемчужин,
лишь делает хорошее лучше, а плохое хуже,-
исчезнут же они лишь нечаянно, им только момент улучить,
не научить ничему отчаянье, ни в чем печаль не уличить,-
да пройдет, может статься, бесследно жизни угар,
пока будет судьба улыбаться, как неразгаданный дар.

Безотчетности раз послушные, устают пусть и чувства лучшие,
но черна и весна вначале, ведь на белоснежной печали,-
когда пред ласкою тепла пасует, уж поутру мороз,
и под лучами снег дневной тоскует, до черных грязных слез,-
сквозит вдруг, сквозь зачарованность грез,
не зря же, грусть и плакучесть берез.

Раз надоедает холодная нега, бело-розово-голубого снега,
то, долго ль, коротко, но холод рухнет,
под дуновением весенних нег, растает всё, река набухнет,
и, празднуя зеленый свой успех,-
весна нагрянет к нам на кухню,
цветами белыми, как первый снег.

Так, издревле дремля, средь этой природы,
воспрянет однажды, дух зрелой свободы,-
за ситцем белой круговерти,
в мерцанье грустном, зимних фонарей,-
вы, главное, в тепло поверьте,
в мир, прячущийся в черноте ветвей!