Классный журнал

22 ноября 2016 10:30
Николай Фохт, бессменный ведущий уроков мужества «РП», большой любитель посмеяться хорошей шутке (в чем сам признается), берется исправить ситуацию с отечественным юмором, который, как ему кажется, пребывает в кризисе. Урок мужества смеха ради.
Когда выдается свободная минутка, я обычно смеюсь.
 
Хохочу, заливаюсь, умираю от смеха, падаю под стол, навзрыд и до слез. Я вообще смешливый — несмотря на суровое прошлое и бесцветное настоящее. Веселье — это другая реальность, VR без шлема и очков. Люди в этой реальности исключительно безобидные, мужчины умны, женщины блистательны и сексуальны. И все это другой, но единый мир. Со своими законами, со своей красотой. Мир, который может расцвести и на руинах реальности, жизнь, которая способна зародиться и на поминках. Юмор и веселье неубиваемы, долговечны, всесильны.
 
Некоторые считают, что смех продлевает жизнь, а некоторые не раз убеждались, что и сократить может.
 
Вот этот непопулярный тезис и лег в основу странной идеи, которой мне пришлось не так уж давно заняться.
 
Только что закончилась игра. Я, с одной стороны, люблю футбол, с другой — я его теперь побаиваюсь. Жду новой игры, а как только выйду на поле, считаю секунды до финального свистка. Это, в общем-то, другая история, но я ее расскажу — потому что она про человеческое мужество и про иронию спортивной судьбы.
 
В футбол я играл, сколько себя помню. Вот, например, абсолютно яркое и четкое воспоминание, как я выхожу на футбольное поле детского сада. Только что я выиграл соревнования по прыжкам в длину. Мне вручили красную звезду, вырезанную из бархатной бумаги. Я этот трофей хранил до последнего времени, да и сейчас звезда где-то в недрах, в документах, среди немногочисленных реликвий.
 
На волне побед в прыжках я активно разминаюсь, предвкушаю схватку, обилие комбинаций, финтов, голов. Трава зеленая, небо огромное, мы выиграли 9:5.
 
Через десять лет — школьный двор. Играем моим красным кожаным мячом с небольшим дефектом: спускает немного и сам ниппель выпирает, что может и травму нанести, если головой попасть в эту выпуклость. Я иду по правому флангу, я делаю свой странный и, боюсь, уникальный финт: левой переступаю мяч, а правой подбиваю (почти рабона) себе на ход. И дальше бегу. И потом происходит чудо: метров с двадцати, то есть едва перебежав центр поля, бью в дальний угол. И в этот момент, в момент плотного, получившегося удара, я знаю, вижу, как полетит мяч и как он попадет в ворота. В левый, дальний угол, не в девятку, но в верхний — и умрет в сетке. Да, как знали, мужики выбили из нашего завхоза сетки на ворота. Этот гол на несколько лет так поднимет мои акции, что я безо всяких разговоров раз в неделю, по четвергам, могу приходить на взрослый футбол. Я — единственный мальчик в мужской команде.
 
Или совершенно космическое чувство: я в воротах. Нет, в воротах я любил стоять, очень часто натягивал перчатки с пупырышками, совершал прыжки в стиле Яшина, не боялся выйти на перехват или броситься под ноги нападающему. Но был в моей жизни удивительный, волшебный какой-то вратарский отрезок. Он длился три дня, не больше и не меньше. Эти три дня я с утра до ночи играл в футбол — в воротах. Я не пропустил ни одного гола. Ни на большом поле, ни на маленькой, тренировочной площадке, ни даже в потешном футбольном противостоянии прямо перед подъездом, ни одного. Я навсегда запомнил то ощущение: абсолютную координацию, чувство дистанции, невероятную, надежную реакцию. Я в эти три дня знал точно: не пропущу ни при каких обстоятельствах. Уверен, выпусти меня в те три дня в рамку в коман­де мас­теров — не забили бы мне. Фантастика. Вот как я играл в футбол.
 
А потом все пропало. Я стал бороться, и футбол покинул меня. Я стал каким-то инвалидом: удара нет, дриблинга нет, дыхалки нет. Я на что-то явно обменял свой футбольный дар, профукал безвозвратно. Возраст не оправдание, перестал хорошо играть я уже после школы. Единственное, в воротах играю еще кое-как, хотя постоянно теряю ворота, постоянно. И да, футбол не пускает обратно — за последние четыре года я получил зачем-то все специфические футбольные травмы, кроме разрыва мениска. Это явное предостережение, явное и бессрочное теперь.
 
Ну вот, после футбола для ветеранов, в закрытом зале, очень трудно и грустно мне. Именно в такую минуту человек из команды соперника обратился ко мне, когда я хлестал минералку и ждал во­зобновления способности идти домой.
 
— Извините, у меня необычный вопрос.
 
Ну конечно, необычный.
 
— Вот у вас на олимпийке слово Sambo написано. Вы имеете отношение?
 
— Предположим, имею.
 
— А какое?
 
А вот это действительно неожиданный поворот разговора.
 
— Ну, боролся. И сейчас иногда.
 
— А сами чем занимаетесь?
 
Я перестал хлебать воду из двухлитровой бутылки. Человек адаптировался после двухчасовой игры намного лучше, чем я. Хотя выглядел неказисто: с животиком, ноги такие, неспортивные, в общем, руки, соответственно, тоже. Может, чуть младше меня — то есть в серьезном уже возрасте.
 
— Я занимаюсь безопасностью. Своя небольшая структура. Раньше большой была, теперь незачем. Самая востребованная опция — секьюрити-консультант.
 
— Я так сразу и понял.
 
— По Sambo?
 
— Это последний штрих. Когда вы встречали меня в защите, жестко у вас получилось, так борцы в основном и охран­ники играют.
 
Немного обидно, но он прав.
 
— У меня не праздный интерес. Мы можем поговорить? Меня Давид зовут.
 
— Давайте завтра днем, у меня понедельник свободен до вечера.
 
— А сейчас можно? Я сейчас с диким удовольствием выпил бы молочного коктейля. Есть совсем не хочется, а вот коктейль, с мороженым и фруктовым, может быть, даже соком, свежевыжатым, разумеется, — литр бы проглотил. Вы знаете где-нибудь тут?
 
Вот так запросто купить меня молочным коктейлем! Я очень захотел молочного коктейля. Теперь я вспомнил баскетбол. В баскетболе вообще один из самых тяжелых тренировочных процессов, я считаю. После вечерних тренировок мы шли одну остановку до продуктового, где делали молочные коктейли, — пока дойдешь, как раз пройдет около часа после последнего тренировочного упражнения. Советская система не приветствовала быстрого восполнения потраченной жидкости: лишняя нагрузка на сердце — так это трактовалось.
 
Я выбрал «Старлайт» на Маяковке. Пока доедем, точно пройдет час — можно уже и бургер накатить.
 
Мы сели в вагончике, заказали по большому банановому. Причастились. Отдышались.
 
— Я честно скажу: обычно работаю с большими охранными структурами. — Давид начал разговор, уперев взгляд в стакан с поглощенным на две трети коктейлем. — Но тут случай особый, нетрадиционный — в хорошем, сколковском смысле слова.
 
— Что же в этом смысле хорошего-то?
 
— Чувство юмора присутствует — это плюс.
 
— Я не шутил еще.
 
— Да-да, уже оценил. Короче говоря, как вы относитесь к КВН и всему такому, типа «Камеди класса»?
 
Вот как Давид безошибочно распознал мои точки сборки и, главное, зачем он в них бьет?
 
— Раньше фанател, теперь спокойно. Ну так, иногда переключаю — и на КВН, и на «Камеди». Но обязательно прокладываю «Что? Где? Когда?».
 
— А что сейчас не так, на ваш взгляд, в этих проектах?
 
— Да какой-то лизоблюдский юмор. Угодливый — бандитам, начальству, быдлу. Юмор не должен быть таким, юмор должен быть вольным.
 
Давид оторвал взгляд от стакана, посмотрел пристально мне в глаза и усмехнулся:
 
— Точно. Даже вы заметили.
 
— Что значит «даже»?
 
— Да нет, в смысле, аналитики бьются, пытаются объяснить падение интереса к жанру, а причина на поверхности. Вы, человек далекий от шоу-бизнеса, совершенно точно назвали причину. Несвобода!
 
Ну, я не стал объяснять, что в свое время в студенческом театре снискал себе славу смешной пародией на Вознесенского.
 
— Это большая проблема, она глубже, чем кажется на первый взгляд. Знаете, почему мельчает юмор? Из-за страха. Подспудного, не явного, но страха. Раньше не боялись шутить над руководителями государства, над отдельными персонажами нашей жизни — теперь все иначе. Страх правит нашими шутками. — Давид глотнул коктейля. — Это вижу не только я, да и не столько я.
 
— А сколько? В смысле, кто это видит?
 
— Почти на самом верху, в окружении зреет понимание. Но тут дело хитрое, тут политика. Ребятам, кавээнщикам не могут вот так в лоб сказать: давайте наотмашь, правду-матку, безоглядно давайте жарьте, от бедра. Не все поймут эту шутку. — Давид то ли усмехнулся, то ли поперхнулся очередным глотком. — Нельзя заставить быть смелым, даже в шутку.
 
— Ну, я в общих чертах понял эту серьезную проблему современности, осознал. Но при чем тут я?
 
— Я решил создать структуру, которая бы защищала юмористов: от угроз, наездов и прочей физической расправы.
— БЗЮ.
 
— Что?
 
— Бюро защиты юмористов, БЗЮ. А когда выйдем на международный уровень, будем НЕБЗЮ — Новое европейское бюро защиты юмористов. Но это сейчас не главное. Главное — а что, какие-то угрозы уже поступали?
 
— В том-то и дело, что нет. Я же говорю, вся проблема в подсознании. Весь новостной контекст, вся повестка дня загнала копирайтеров команд, да и самих артистов в творческий тупик. И уже лишний раз они не могут себе позволить пошутить над Путиным или, скажем, Кадыровым. Точнее, они шутят, но так, как бы это сказать…
 
— По-доброму.
 
— Точно, вот ты очень хорошо чувствуешь проблему. — Давид перешел на «ты» и подозвал официантку. — Нам по гамбургеру «От Шона» и еще по коктейльчику. В общем, тут еще и психологическая проблема. Надо показать ребятам, что они защищены. Но и светиться особо нельзя — некорректно это в очень многих смыслах, в очень многих. Короче говоря, я представлю тебя как начальника службы безопасности, секретной для всех, кроме юмористов. Это первый шаг к раскрепощению, к возрождению былой славы.
 
— А второй?
 
— А второй уже по факту шуток.
 
— Что это значит?
 
— Ну как?.. Острое выступление, угрозы — ты со своими молодцами их купируешь, охраняешь артистов, защищаешь, даешь возможность открыто и честно творить.
 
— У меня будет возможность собрать команду бойцов?
 
— Со временем, со временем. Пока, как я и сказал, важно пробить психологический барьер — это можно и в одиночку, я считаю. А впоследствии, когда начнется движуха, бурление и агрессия, — да, будет и команда. Чтобы ускорить процесс — вот. — Давид написал на салфетке число. Через паузу пририсовал в начале знак доллара. Меня сразу все устроило.
 
Я, честно говоря, не стал вникать в структуру этих самых кавээновских команд, бригад «Камеди клаба» и стендаповских группировок. Кучковались артисты и авторы в двух бизнес-центрах недалеко от «Белорусской». Как и обещал Давид, он с помпой представил меня, объявил номер горячей линии и сказал, что теперь юмор защищен, как никогда. Короче говоря, в мои обязанности теперь входило посещение репетиций (буквально ритуальное: пришел, поздоровался, повращал глазами, свалил), работа на телевизионных съемках (примерно в том же режиме, но все-таки нужно было изображать охранника в зрительном зале) — да и все. Пока длилась первая фаза.
 
Сначала все шло гладко, дня четыре. А потом на горячую линию поступил первый звонок. Это был Антон, звезда стендапа, действительно местами забавный паренек, только мутный немного.
 
Антон попросил срочно подъехать на Амурскую улицу: там он снимал квартиру. По телефону он объяснил, что ему поступила угроза здоровью за его шутки. И эта угроза сейчас топчется у подъезда.
 
— Короче, они знают, где я живу. — Голос Антона был на удивление спокоен.
 
Я припарковался у соседнего дома и направился к подъезду. Действительно, как и сообщил Антон, напротив входа в его дом стоял «гелендваген» с открытой дверью. Я огляделся — других подозрительных объектов поблизости не наблюдалось.
 
— Добрый день, уважаемый. — Я заглянул внутрь машины — на водительском сиденье находился здоровяк с телефонной трубкой у уха.
 
— Ну здоров, — бодро ответил мужик.
 
— А вы тут случайно не Антона ли Гудрика поджидаете?
 
— Именно, Антона Васильевича. Вы его родственник?
 
— Скорее, представитель. А что случилось, позвольте узнать?
 
Парень вылез из автомобиля и расправил плечи. Метр девяносто два, сто четыре — сто пять килограммов, лет тридцать. Гребля на байдарках и каноэ. Ничего опасного — если не бегать с ним наперегонки по пересеченной местности. Или на байдарке, по гладкой воде — что тоже в планы не входило.
 
— Да по ходу, шутник твой питомец.
 
— Это известный факт. Чем вы недовольны, вы лично?
 
— Лично я ничем. А вот те, кого я представляю, пожалуй, немного нервничают.
 
— И кто же это?
 
— Банк «Русский кредит».
 
— Я что-то не помню никакой шутки Антона по поводу этого финансового учреждения.
 
— Антон Васильевич должен банку пять тысяч четыреста двадцать два рубля. Это просроченные на шестьдесят один день взносы по кредиту на неотложные нужды. А шутка его, блин, несмешная в том, что он обещал набить мне, работнику службы досудебных разбирательств, морду и назначил встречу по адресу, который значится в кредитной истории. А сам прячется и не выходит.
 
— Бумаги по кредиту с собой? Дай посмотреть.
 
Парень вытащил ксерокопии документов. Ну да, все правильно. Из-за пяти тысяч рублей он мурыжил коллекторов целый месяц. Несмешно.
 
Я дал десятку Кириллу, который оказался мастером спорта по все-таки каноэ, попросил его все уладить самому. Перезвонил Антону, сказал, что проб­лема улажена, доложил Давиду. Давид удовлетворенно кивнул: ребята нам верят, это очень хорошо.
 
— А как репризы, набирают обороты?
 
Давид сделал неопределенный жест рукой.
 
В течение следующего месяца по горячей линии меня вызывали четырнадцать раз: Светлана Дегаева затопила соседей снизу и боялась, что ее побьют; Игорь Дужкин устроил легкое ДТП с машиной из двадцать первого региона и вызвал меня на разборки к Измайловскому парку; Семен Константинович, матерый капитан одной из команд КВН из ближнего зарубежья, взвалил на меня проблему закладки и выемки крупной суммы денег за квартиру, которую продала в Москве его двоюродная сестра. Вообще, если честно, меня это очень жестоко злило. Но близились очередные съемки программ с участием подопечных Давида, на которых должны были выстрелить новые, дерзкие и свободные остроты.
 
Все как-то очень резко закончилось. Накануне съемок, где я должен был работать в зале, Давид назначил мне встречу в «Старбакса».
 
— Слушай, старик, вот какое дело. — Глаза Давида бегали, руки немного тряслись. — Вот ведь какая штука… В общем, вчера на меня вышли люди и сообщили, что знают о нашем проекте.
 
— О каком это нашем проекте?
 
— О БЗЮ и даже о НЕБЗЮ. Люди такие, знаешь, серьезные довольно.
 
— Наезд, что ли? Так давай разрублю, я же тут для этого.
 
— Да нет, не наезд. Они сказали, что в восторге от этой идеи. Что она просто гениальная и своевременная.
 
— Ну и в чем проблема?
 
— Они ее у меня купили. Они сказали, что нельзя без них обойтись в таком деле. Что у них разветвленная сеть охранных структур по всей земле, особенно на Северном Кавказе, где ценят хорошую, но добрую шутку. Ну и оценили. Вот твой «золотой парашют» и спасибо за хорошую работу.
 
Я взял, конечно, деньги, но на душе стало совсем мерзко.
 
— Давид, скажи, но хоть смешнее стали шутки, смелее? Сработало?
 
— Да… Точно пока не могу сказать, вот едем сейчас отсматривать, генеральный прогон, так сказать.
 
— С кем едете?
 
— Да вот, с новыми ребятами.
 
— С БЗЮ?
 
— С БЗЮ, с БЗЮ…
 
Больше я не видел Давида на футболе. И к молочному коктейлю я совершенно охладел, то есть совершенно.

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №68. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
68 «Русский пионер» №68
(Ноябрь ‘2016 — Ноябрь 2016)
Тема: Шукшин
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям