Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Непрошеный апостол

28 октября 2016 12:00
Бесстрашный следопыт «РП» Николай Фохт существенно подправил и облагородил мировую историю своими вмешательствами: многих драм, а то и трагедий удалось избежать. И пришло время взяться за ту историю, которая произошла с Сыном Человеческим в 33-м году от его же рождества. В Иерусалиме. И взялся Николай.
Наступало лучшее время дня.
 
Еще несколько мгновений, и солнце начнет стремительно садиться. А сейчас оно повисло там, над западным склоном, — чтобы подсветить склон Масличной горы. И такая это красота — отблески алого на темно-изумрудном, почти черном от листвы молодых и зрелых оливковых деревьев. Слабые, детские, как говорит отец, воды Кедрона оживляют подножие склона — узкий берег колышется, плывет, догорает червонным, позолоченным огнем. А потом сразу — ух! — серая, потом синяя, потом сразу черная тень ложится сначала на склон, а затем на берег. И сразу — ночь. И звуки в темноте тонут; и птиц не слышно; и, как всегда, начинают мяукать ягнята в яслях у хромого Сисоя, соседа.
 
Все, считай, день прошел. Нужно умыться и пойти к матери перед сном, рассказать ей, что сделала, о чем думала, кто проходил по улице, пока мама была на рынке.
 
Но сейчас эти волшебные мгновения, этот чудесный лоскуток уходящего дня, в котором успеешь не в голос, про себя спеть всего-то две песенки, в ее распоряжении.
 
Она подойдет к окну, прошепчет быстро слова благодарности отцу (мать строго, раз и навсегда приучила их с сестрой, что не в каждом доме Иерусалима есть такое окно, такая возможность — смотреть на Масличную гору на закате) и замрет.
 
Она называет это своей ежедневной субботой, своим святым проблеском. Она, взрослая четырнадцатилетняя девушка, счастлива как ребенок. И никому не рассказывает о своем счастье, о своей «повседневной субботе», даже Делиле, которой пока не все может рассказать. Или не хочет. Она уговаривает себя: вот следующей весной сестра станет уже достаточно большой, разумной — и можно доверить ей свою тайну. Она представляет, как они вместе будут стоять, как Лилечка распахнет глазища, раскроет рот, боясь закричать от этой красоты (потому что старшая сестра велела ни звука — это же тайна), — и… нет радости в ее сердце. Ей жаль делиться с сестрой.
 
Это грех.
 
«Это грех», — повторила одними губами Йемима и затихла в своем заветном месте.
 
Склон, Гефсиманию окрасили первые долгожданные лучи. И мир преобразился, и Йемима, затаив дыхание, как всегда, представляла: те же лучи, лучи такой же высшей чистоты сейчас падают и на Град Давидов — он чуть правее, внизу. Из окна его не видно, но Йемима самостийно давно уже присоединила святое место чуть ли не к своему двору. Вот за это еще она любит свой неурочный шаббат — мир из суетливого, дневного, жаркого, потного, тесного вдруг вырастает в сказочный, огромный, невероятный. На короткое время, на время всего для двух песенок, которые она прокручивает в голове. Но она успевает взлететь над благословенным Иерусалимом, ей так хорошо становится на душе — как будто помолилась и знаешь, что молитва достала до ушей Бога…
 
Но что-то не так, что-то мешает сегодня, что-то портит праздник и рушит все благолепие истекающего дня.
 
Йемима будто приходит в себя и оглядывает свои владения трезвым, будничным взглядом.
 
Ну конечно!
По пыльной дороге, как раз от Града Давидова, плетется человек. Ну кому вздумается в такое время уйти из дома — все только вернулись, только закончили свои дела: и мясники, и кожевенники, и давильщики масла — все благочестивые и дельные люди уже по домам, с женами да детьми; уже и вечеряли, уже и к завтрашнему дню приготовились.
 
Ну конечно, кто же еще!
 
— Что ты там высматриваешь, дочь? — Мать подошла бесшумно, она всегда приходит, когда у Йемимы что-то не складывается, что-то не сходится.
 
— Смотри, видишь, мужчина идет. Наверное, к броду через Кедрон, хочет в сады Гефсимании подняться. Знаешь, кто это?
 
— Наверное, иностранец. Кто еще в такое время уйдет из дому? У кого нет дома.
 
Мать говорила очевидные вещи, но, как всякая простачка, пыталась вложить в них какой-то особый смысл; каждым словом она давала понять, что наставляет свою дочь.
 
— Это понятно. Но разве ты не видишь, что это тот самый? Ну мама, ну про которого говорил брат твой — помнишь? Он еще восторгался тканью его туники, ее удивительно ярким цветом, какого не встретишь ни в Иерусалиме, ни в Галилее. Ну мама, помнишь, как цветки клещевины — тот же цвет! Как будто вчера соткали, не выгорела ни на йоту — а ведь он из языческих пришел земель, может быть, даже более северных, чем Рим. Да и в Риме твой брат не встречал такого яркого, стойкого цвета — а уж чем только не торговал благочестивый дядя Алфея.
 
— Ах, этот, из банды Назаретянина…
 
— Ну какая же банда… Он пророк, Иешуа, а те, кто с ним, апостолы его. Он и чудеса являл, излечивал слепых и парализованных…
 
— Бог мой, хорошо, что отец не слышит.
 
— А этот нет, не его ученик, он сам по себе, просто последние дни слушает проповеди Иешуа. И на рынке, и у синагоги его можно увидеть. Даже сам пророк его приметил…
 
— Не называй его пророком. Хочешь, чтобы нас всех опозорили?
 
— Да, мама. Этот Иешуа из Назарета заметил язычника и знаешь как его назвал? Рахок! Далекий, странный.
 
— Ну да, чудной. Ты откуда все знаешь? Ты что, тоже на проповеди ходишь? Слышала, там много женщин собирается, в основном грешницы. У него, говорят, самого жена блудница.
 
— Мама, ну какие грешницы. Кривая Ефремия, что ли, грешница? Ханетта из верхнего города — тоже грешница? Или, может, Лейда, жена гончара? Чего ты смеешься?
 
— Представила Ефремию… Грешницей… Да ну тебя. Спать пора. Завесь окно и ложись, завтра трудный день, праздники скоро.
 
Йемима бросила последний взгляд на удаляющуюся фигуру чужака, опустила плотную шерстяную занавесь (надо бы отбелить к празднику) и села на матрас, чтобы расчесать волосы перед сном.
 
Она как будто злилась и на мать, и на нелепого чужака Рахока — за то, что сорвали ее субботу. Но, вспомнив про Ефремию, представив себе полное, постное и ущербное лицо этой сварливой женщины, которая приходилась ей дальней родственницей по отцу, сама прыснула и опять одернула себя: грех.
Ну вот как это исполнить, как совершить замышленное?
 
Кому только не хотелось спасти Иисуса Христа. Страшные муки, несправедливая казнь — жаль человека, жаль мессию. И начинаешь искать милостивый выход для него, смотришь, как все могло повернуться, если, например:
 
заткнуть рот первосвященнику Киафе и его тестю Ханну;
 
перехватить на пути к предательству Иуду из Кариота;
 
все-таки плотнее поговорить с Понтием Пилатом и убедить его освободить именно этого Иисуса, а не Иисуса Варраву;
 
разогнать с помощью спецсредств этот фашиствующий отряд римских охранников, отбить пророка и вывезти на «Крокодиле» куда-нибудь действительно севернее, действительно, в Крым или на Арарат — там не дадут пропасть, там люди правильные, проверенные.
 
Много чего можно было бы сделать, да многое и без меня сделано: Никос Казандзакис и Скорсезе в «Последнем искушении Христа» не без мистики, но сняли Иисуса с креста. И что получилось? Вот именно, ничего хорошего. Иисус вернулся, не помню, то ли в Каппернаум, то ли в свою Галилею и зажил с женщинами. Причем следовал инструкциям, как ему казалось, свыше — то есть не видел в разных женщинах различий; делил ложе с несколькими, прости господи. Жил, кстати, счастливой семейной жизнью, малышей нарожал. Но Скорсезе все-таки отступил и вернул Иисуса на крест. Потому что получается, если нет этого жестокого убийства — нет вообще никакого Христа, искупителя, мессии, пророка. Нет сына Божьего, нет Царства Божьего, которое он обещал. И вот какая странная, парадоксальная все-таки получается штука: казнь Христа чудовищна и несправедлива, но если ее избежать, все будет только хуже.
 
Представим, что Иисусу сошло с рук высказывание про то, что он разрушит храм (что по иудейским законам однозначно считалось богохульством и каралось смертной казнью), а потом за три дня воздвигнет новый. Большая вероятность, что все его учение так и осталось бы внутри кружка адептов. Я могу ошибаться, но даже Иоанн Креститель был более перспективным религиозным деятелем; влияние Предтечи, мне кажется, было в период расцвета большим, чем в лучший, скажем, последний год Иисуса из Назарета. Но Иоанна убили, можно сказать, из личной мести, а подоплека, причина казни Иисуса была фундаментальной, принципиальной — и с религиозной, и с политической точки зрения. Так вот, даже после того, как недальновидные фарисеи придали некоторым афоризмам Назаретянина особый смысл, который якобы не только расшатывает основы царства иудейского, но и посягает на римскую власть, можно было все спустить на тормозах. И я уверен, Иисуса выдворили бы из Иудеи, может быть, даже запретили жить в Израиле — он мог по проторенной дорожке оказаться в Египте (тогда с большой вероятностью вообще бы ничего не произошло), а мог возникнуть и в Риме (как возник его апостол Петр). И вот в этом случае был шанс, что в менее антагонистических обстоятельствах (хотя, конечно, кругом одни язычники — но, может быть, это окружение стало бы даже более продуктивным) возникла бы серьезная школа, целое учение. А может быть, у императора Тиберия хватило бы ума вырастить оппонента религиозно-политической власти Иудеи, более лояльного к Риму. В конце концов, великая фраза Христа уже произнесена: Цезарю — цезарево, Богу — богово. Такое разделение светской (и, следовательно, политической) линии и линии религиозной, по идее, на руку римскому руководству.
 
Но это был бы (мог бы быть) политический, лукавый проект. И это было бы не христианство. Потому что не было бы креста, не было бы жертвы.
Не было бы христианства — не началась бы новая эра. И получается, что убийство Иисуса выгодно всем. Точнее, убийство этого человека выгоднее, чем его спасение. Это ужасно, но это так.
 
Я нарочно оставляю в стороне мистическую часть всей этой истории. Лично мое мнение: подвиг человека Иисуса (был ли он на самом деле или нет — не важно) затмевает жертву Сына Божьего. Сын Божий воскрес, а Иисус из Назарета — нет. Но все-таки самое главное сделал живой человек, обычным способом рожденный, силой своего таланта завоевавший популярность, погибший в муках. Чудеса? Ну что чудеса. Как пишет Ренан в «Жизни Иисуса», чудеса в те времена были необходимы — чтобы подтвердить звание пророка. Некоторые истории, наверное, просто выдуманы, некоторые несколько искажены (например, восстание из мертвых Лазаря: как считает тот же Ренан, прокаженный хозяин дома, где жил Иисус, и не умирал вовсе. Может, слег, может, гость вел с ним терапевтические беседы — но факт, что люди приходили смот­реть на Симона Прокаженного как на воскресшего Лазаря. Ну как факт — предположение такое).
 
Как бы там ни было, вопрос стоит довольно дико: спасешь хорошего, талантливого человека — исчезнет целая цивилизация; отдашь его на растерзание безумцам и подлецам — спасешь человечество (как считает само человечество). Сложная, а может быть, даже неразрешимая проблема.
 
Вполне возможно, есть смысл закруглиться и убраться подоб­ру-поздорову из всей этой истории?
 
Стемнело, когда он перешел на другой берег. Уже пару недель здесь, а все равно гефсиманский подъем оказывается внезапно крутым. Хорошо, что на ногах легчайшие непромокаемые кроссовки для триатлона: подошва намертво сцепляется с землей, твердой у подножия склона. Он шел на свою привычную точку — для наблюдения и для ночлега. Во-первых, отличный вид на Иерусалим — до самой зари по центру курсируют стражники с факелами, устраивая уникальную, подвижную городскую иллюминацию. Во-вторых, метрах в ста пятидесяти, можно сказать, гефсиманский алтарь Иешуа: он тут бывает почти всякую ночь, молится со своими учениками; пару раз они тут даже устраивали что-то типа ночного пикника. Хлеб, вино, инжир, козий сыр.
 
Странник вынул из нейлонового заплечного мешка ультратонкий спальник, расстелил его на прохладной, еще не остывшей земле и лег поверх, не залезая внутрь.
 
Он думал о том, что запах козьего сыра смешивается с запахом прогоревшей смолы от факела, туда добавляется тонкий и сладкий аромат местного (неплохого, кстати) вина, все это вплетается в прозрачный ночной иерусалимский воздух (у которого тоже есть свой запах, характер: влажность речки Кедрон, аромат зреющих оливок, щелочной запах земли, которая жадно впитывает ночную влагу).
 
«Смешное он имя мне дал — Рахок. И какое точное. Ведь не только “далекий”, но и “странный”, “эксцентричный”. Просто посмотрел на мою дурацкую красную тунику, потом мне в глаза и сказал с арамейским своим выговором: “рахук”. И все его апостолы, и все слушатели проповеди засмеялись, закивали: Рахок, истину говоришь, Рахок. Больше и не смот­рел в мою сторону, но я точно знаю: он замечает меня, знает, когда я слушаю его».
 
Рахок положил руки под голову и не спеша, с улыбкой стал вспоминать весь сегодняшний день. Точнее, он нетерпеливо пробежался по утренним часам, когда работники давильни чуть было не застукали со спальником в руках, потом завт­рак — он любил завтракать на базаре, внутри нарождающейся толпы торговцев и горожан. Но главное событие произошло часа в два пополудни: Клавдия, супруга префекта Понтия Пилата, назначила встречу в претории.
 
Это был основной момент его плана. Какое бы решение он ни принял по Иешуа, контакт с Клавдией был необходим. Конечно, он наврал, что привез из северных земель удивительное средство. Хотя почему наврал — знаменитая «Ленинградская тушь для ресниц и бровей» по девяносто рублей за штуку вещь не просто удивительная — великая. Ресницы увеличиваются, стойкость эффекта необыкновенная. Ну и действительно, она с такого севера, о котором ни начитанная в общем Клавдия, ни ее жесткий, безжалостный вояка Понтий и слыхом не слыхивали.
 
Рахок радовался, что сработал его замысел. Он все никак не мог придумать, как подобраться к жене чиновника. И вдруг вспомнил, что у греков и римлян испокон был культ длинных ресниц. Чем длинней ресницы, тем красивее, точнее, плодороднее считалась девушка на выданье. Разумеется, и после свадьбы модницы, особенно состоятельные, подчеркивали и брови, и ресницы. Делали они это, как он понял, с помощью смеси сажи и воска — в общем, почти тот же состав, что и у современной туши. Тот, да не тот. В мире компонентов нет эквивалентов — долго еще не научатся люди добывать, например, цезарин. Хрен его знает, за что он отвечает в «Ленинградской туши», но с ним явно лучше. И любая, даже самая древнеримская женщина это почувствует. Рахок почти не сомневался в успехе, когда через служанку подкинул ей пузырек. Хозяйка распробовала и призвала к себе. Мол, есть ли еще? Есть, целая упаковка. Сколько радости на лице! Он знал, что в том числе тушью Клавдия хочет укрепить брак с Пилатом, она собиралась родить ему второго сына. Первенец хворал, практичная матрона знала: если мальчик помрет, Пилат совсем озвереет. И ей житься не будет.
 
И это было их слабым местом. И это был шанс для Рахока. Точнее, не для Рахока, а для Иешуа, конечно.
 
Они болтали уже полтора часа. Клавдия предложила вина, фруктов, запеченной, но холодной рыбы. Она набросилась на путешественника с разговорами. Рахок трудолюбиво объяснял ей, в каких землях бывал, как там все устроено; какие правительства, высокие ли дома, сколько прислуги у высших чиновников. Врал, наверное, но со стороны было заметно, что хозяйка полностью погружена в беседу. Вошла служанка и что-то прошептала на ухо Клавдии.
 
Та переменилась в лице, праздничное настроение сошло с ее лица. Повисла неловкая пауза.
 
— Сын опять заболел. Я в полной растерянности, не знаю, что делать. Впору отослать его в Рим. Но это значит самой ехать. А я не хочу мужа одного оставлять. Тем более праздники начинаются, самое жаркое время.
— Госпожа, так неужели нет во всем Иерусалиме приличного лекаря?
 
Она горько усмехнулась и взялась за чашу с вином.
 
— Ни одного. У них не лекари, а книжники. Они сразу начинают искать грехи — все болезни, мол, от грехов. Какие грехи у сына римского префекта!? У пятилетнего мальчика. К тому же их молитвы и не могут подействовать, их Бог над нами не имеет власти.
 
— Я знаю одного лекаря, который, скорее всего, поможет. И он сейчас как раз в городе. Иешуа, из Назарета.
 
— Я слышала. Но он же богохульник. И фанатик, кажется.
 
— Я бы, скорее, назвал его поэтом. Немного философ. И да, он критикует книжников и даже ставит под сомнение деятельность хранителей закона Моисеева. Но вам-то что? Вы ведь знаете, что он лечит людей? Как минимум он облегчает им страдания. У вашего сына ведь плохой аппетит, частые простуды даже на этой жаре, кашель?
 
— Именно.
 
— Мне кажется, Иешуа поможет. Только как к этой помощи отнесется ваш муж?
 
— Разумеется, отрицательно. С мальчиком я никуда не пойду, а провести этого пророка в преторию еще сложнее. Точнее, это совсем невозможно.
 
— Госпожа, у меня есть предчувствие, что со дня на день Иешуа окажется в претории. И вы сможете показать ему мальчика.
 
— А может быть, вы его посмотрите? Наверняка у вас есть лекарства какие-нибудь необычные, о которых мы тут и не знаем ничего.
 
— Да нет, сударыня, я простой коммерсант и путешественник.
 
— Ах да, вот плата за тушь. Она великолепна. Такая мягкая и стойкая. Ничего подобного не видела. Как ее делают?.. Хотя все равно тут никто не способен воспроизвести рецепт. А есть еще такая же?
 
— Есть, моя госпожа, завтра-послезавтра достану и, с вашего разрешения, принесу.
Рахок перевернулся на правый бок, он заметил движение справа — это был Иешуа, с ним трое или четверо спутников. Они привычно устроились на молитву.
 
И в ту же минуту от стен города отлепился десяток факелов, они двигались к склону. Рахок понял, что началось. В его распоряжении было минут пять.
 
— Иешуа!
 
От неожиданности спутники Иешуа вскочили на ноги и бросились было бежать. Кеафа выхватил из-за пояса самодельный нож — рыбу, наверное, таким разделывают. Иешуа тоже был напуган, но не приподнялся с колена.
 
— Рахук?
 
— Мало времени, учитель. Сюда идут стражники, они идут за тобой. Отошли учеников, чтобы не было беды. Когда тебя приведут на допрос к префекту, скажи ему, чтобы позвал жену свою. Когда та придет, назовись. Она отведет тебя к сыну своему. Мальчик болеет, думаю, у него мигрени. Не важно. Поговори с ним, сделай чудо, это важно. И на всякий случай прикажи дать ему воды вот с этим.
 
Рахок сунул в руку Иешуа пакетик из фольги.
 
— Все, мне пора. Сделай, как сказал. Ты знаешь, я прав.
 
Выпалив все это, Рахок пустился наутек, подобрал спальник и пробежал по склону на юг около километра. За спиной он слышал резкие крики: гортанный арамейский, плоскую латынь. «Кеафа все-таки не удержал нож в ножнах», — зачем-то пронеслось в голове. Он выбрал место для ночлега, достал лепешку и пару инжирин со стола Клавдии. Сердце колошматило в груди, но хорошее предчувствие ожило в сердце путешественника. Он залез в спальник — сна ни в одном глазу. Дико разболелась голова; он достал оставшиеся, не растолченные таблетки «Навигана» и молча разжевал одну. Горькие. Воды не осталось ни капли.
Утром он бросился в город, подошел к воротам претории и стал ждать, когда служанка выскочит на улицу — на завтрак Клавдия и Понтий едят вареные куриные яйца. Служанка Заметила Рахока, кивнула и вернулась в дом. Через десять минут вернулась и жестом пригласила следовать за ней.
 
Клавдию Рахок застал в полном смятении.
 
— Он посмотрел мальчика — боль как рукой сняло. Он так хорошо с ним поговорил, рассказал ему сказку… или как это у него называется, забыла…
 
— Притчу.
 
— Да. Сын ни с кем тут не разговаривает, даже с отцом, только со мной — а тут щеки раскраснелись, смеется. Они проговорили целый час. Даже Понтий прослезился: он увидел своего сына веселым. Иешуа дал мальчику воды из своих рук, тот выпил и заснул через секунду, прямо на подушке. Он проспал всю ночь, ни разу после приезда он не спал столько. И не просыпался за ночь! А утром, представляешь, Рахок, съел целую лепешку со сливами и сушеными финиками. У него проснулся аппетит. Боги, что же делать? Первосвященник требует смерти Иешуа.
 
— Его надо спасти. — Рахок сказал это автоматически; это важнейшее решение сорвалось с губ; он так и хотел — принять решение спонтанно, как пойдет. Больше нет сомнений, просто действовать. — Мне надо поговорить с вашим супругом, госпожа. Мне хватит трех минут.
 
Понтий Пилат появился через полчаса. Сел в свое рабочее кресло, пальцем показал место, где следовало встать посетителю, — в трех метрах от него. Рахок все сказал по-военному четко.
 
— Префект, они хотят его смерти, но он не виновен. Он полезный человек. Он может стать хорошим воспитателем твоему сыну.
 
Рахок поднял глаза, чтобы увидеть реакцию Пилата. Префект крутил в руках талисман из эбенового дерева, фигурку слона, кажется.
 
— Можно спасти Иешуа из Назарета и не возмутить первосвященника и толпу.
 
Краем глаза Рахок заметил, что Понтий перестал вертеть слоника.
 
— Я вспомнил про хитрых финикийцев. Их наемники часто совершали преступления в городах, где стояли казармы. Это возмущало местных. Особенно когда те воровали овец и насиловали девушек. Старейшины требовали расправы. По справедливости мародеров надо казнить, но наемники — дорогое удовольствие, а финикийцы, Понтий, умели считать деньги. Так вот что они придумали. Они брали из тюрем других, гражданских воров и насильников, надевали им на голову огромный венец из колючек, который закрывал лицо, и наказывали вместо легионеров. А наемников незаметно накануне ночью вывозили из города.
 
— Я знаю эту историю. В нашей армии тоже так делали — не я, но было такое. — Префект оживился, тема была ему понятная. К тому же он обрадовался возможности оставить с носом этих напыщенных книжников, дикарей. — Но они будут требовать распятия. Наказание, предположим, можно устроить в темном тюремном дворе — причину придумаю. Но во время казни светлым днем подмена раскроется. Не ночью же распинать.
 
— Не ночью, наоборот, в полдень. Только распятых повернуть спиной и поставить толпу чуть ниже по склону, на таком расстоянии, чтобы солнце в глаза.
 
— Но осужденные сами должны нести крест через весь город. Там будет полно простолюдинов, раскроют обман вмиг. Как быть?
 
— Того, кто вместо Иешуа, пустить первым, одеть в его одежды. За ним еще двое. Сбоку будет прикрывать конвой, сзади никто его не разглядит.
 
Понтий молчал, он опустил взгляд на простенький, блеклый даже ковер.
 
— Нет, мы сделаем не так. Есть у меня солдат, поймали его на краже. Вот он и станет Иешуа, царем иудейским. По комплекции один в один. Он рад будет сыграть эту роль. И повисит на кресте, ничего — хоть малого роста, но здоровьем его Марс не обидел. Урок хороший ему преподам. Хоть какой-то смысл в этой истории с Назаретянином. Учитель не учитель, но он сопроводит сына в Рим. Моему наследнику вреден местный климат. Пойдут до рассвета. Так я решил. Точка.
 
«Ну и хорошо, — подумал Рахок. Опять наплывала головная боль. — Гроза, что ли, будет? Откуда тут гроза?» Он нащупал во внутреннем потайном кармане своей дурацкой туники последнюю таблетку «Навигана».
 
В общем, я выбрал живого человека.
 
Всегда надо выбирать и спасать одного человека, по одному, сколько сможешь.
 
Одному человеку страшно, один человек всегда хочет жить — и нельзя пройти мимо.
 
Жизнь отдельного человека не менее ценна, чем сотня, тысяча, сотни тысяч жизней. Пожертвовать одним, чтобы спасти остальных, — вранье.
 
Жертва — вранье.
 
Жертва — оправдание трусости тех, кто приносит жертву.
 
Один равен всем — вот что решил с Иисусом из Назарета.
 
И спас его.
 
Остальные сами как-нибудь спасутся, не маленькие.
Йемима проснулась от скрипа повозки. Солнце еще не взо­шло, но и ночь уже отступила. Как ее любимые сумерки, только наоборот — перед восходом. Еще несколько мгновений, и появятся почти такие же красные блики на пыльной дороге. Она решила наверстать упущенное вчера. Скрипела крытая повозка, богатая, римская, запряженная хорошей, сытой лошадкой. Повозку сопровождали четверо римских солдат. Легионеры, не ополченцы — значит, внутри кто-то важный. Чуть позади плелся невысокий мужчина, голова его была покрыта, лица не разглядеть — только борода торчит. Йемима подумала, что это опять Рахок, но поняла, что этого она не знает. Или не узнает. Мужчина шел медленно и уже порядочно отстал. Легионер приказал вознице встать, а потом крикнул что-то бородачу на латыни. Тот прибавил шаг, догнал повозку и взялся рукой за осиновую арку, на которой крепился палантин.
 
Процессия возобновила неспешный свой ход.
 
Йемима поняла, что крикнул римлянин человеку. Он сказал: «Эй, учитель, поторапливайся». Она немного понимала латынь.
 
Солнце встало.
 
Девушка вернулась в постель и перед тем, как провалиться в утренний сон, успела подумать: а вот и праздники начинаются.

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №67. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
67 «Русский пионер» №67
(Октябрь ‘2016 — Октябрь 2016)
Тема: детство
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям