Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Последнее такси

23 апреля 2016 12:00
Новые главы таксистской саги Александра Рохлина, которую он сочиняет прямо на ходу, будучи не только обозревателем «РП», но и действующим московским таксистом.
Среди пассажиров бытует мнение, что большинство таксистов — кретины.
 
Чистой воды заблуждение. Недостойный москвича образ мысли…
 
Но, что скрывать, некоторые таксисты придерживаются той же точки зрения: большинство пассажиров — кретины.
 
Налицо общее заблуждение, урбанистический конфликт, война, можно сказать, за дырку от бублика. И нет единства в уличном потоке.
 
А что же я, таксист-хронист и публицист-шашечник? Пассажирские лица зря вполоборота… Что скажу?
 
Встречаются странные клиенты. Но.
 
Бог миловал. Странность их не переходила границ моего личного пространства. Физиономии ямщика никто не портил. Однако нервы мотали, оставляя по себе долгую неприятную память.
 
Но о них как раз вспоминать и не хочется. Пусть выйдут на свет фар безумцы иного толка. Те, кто первыми на газетные полосы попадают с весенним обост­рением. Городские невротики с легкой сумасшедшинкой в глазах.
 
Вспоминается мне раннее, стылое октябрьское утро в городе Химки. Еще даже не утро, а одни обещания и лед на лужах. Улицы словно стеклянные от холода, и коты возвращаются с ночных бесчинств и кутежей. Пятый час.
 
Подъезжаю к автобусной остановке. Машет рукой молодой тип «ботанического» вида. Одет не по погоде. Летняя рубаха без рукавов и штаны, натянутые выше пуза, щиколотки голые, красные носки после сотой стирки и штиблеты, то есть ботинки, в которых подобные субъекты ходят и зимой и летом, не снимая.
 
Живо запрыгивает в машину и просит отвезти на Ботаническую же улицу. Вижу, что клиент не по-утреннему возбужден. На лице смесь длительного испуга и удивления. Словно он жирафа говорящего встретил или от акулы по воде бежал. Он напряженно всматривается в городской ландшафт. И потом спрашивает:
 
— А мы сейчас где находимся?
 
— В каком смысле?
 
— Э… Ну, район… как называется?
 
— Это не район, уважаемый, это город Химки.
 
— Химки?! Так далеко!..
 
Мне всегда казалось близким это место. Но я промолчал. А клиенту неймется, ерзает в кресле. Видно, что он не в ладах с реальностью и желает примириться.
 
— Какое сегодня число? — спрашивает он.
 
— Седьмое, — говорю я.
 
— То есть двадцать седьмое? — поправляет клиент.
 
— С чего это? Просто седьмое.
 
— Не может быть. Оно уже было… Разве нет?
 
Я молчу, поскольку сам в замешательстве. Но говорю четко и раздельно, как по радио, чтобы восстановить пошатнувшуюся реальность.
 
— Сегодня седьмое октября две тысячи пятнадцатого года. После Рождества Христова.
 
— Октября?!?
 
У клиента из груди вырывается свист с подвыванием. И слюна брызжет на рубашку.
 
Я думаю: все, приехали. Наркоша! Или геймер какой-нибудь, застрявший в виртуальном средневековье.
 
И следующая мысль: не заплатит, зараза!
 
А тип этот в красных носках, призадумавшись, говорит:
 
— Крепко же меня… болтуна.
 
Мне крыть нечем. Понятно, что мы сейчас на одну волну не выйдем. Лучше не форсировать события… Так мы проехали еще немного, как вдруг пассажир мой открывает рот и говорит следующее:
 
— У меня был предок высоких дворянских кровей. Граф, полковник и кутила. Жил в своем имении под Пензой. Страсть как любил в карты играть. И он однажды до того дошел, что проиграл в карты свою жену. Но поскольку он был человеком слова, чести и достоинства, то…
 
Пассажир замолчал, увидев в окне проезжающую велосипедистку.
 
— То что? — напомнил я. — Он застрелился?
 
— Зачем? Он повез ее новому хозяину.
 
— Жену?
 
— Да.
 
— Дворянку?
 
— Да. Крепостными он тоже баловался. Когда он неожиданно помер (его насмерть заклевали дикие гуси), в подвалах и амбарах освободили тридцать крестьянских девушек… Он их пытал и насиловал, пытал и насиловал…
 
Тип опять замолк, заметив, как другая утренняя велосипедистка выезжала из двора на шоссе.
 
— Чем же дело закончилось? — спросил я, выдержав паузу.
 
И тут с пассажиром что-то нехорошее случилось. Он вдруг порозовел на глазах, как свинка Пеппа, повернулся ко мне лицом, и я заметил, что у него дрожат губы. Его словно что-то распирало изнутри, воспоминания и впечатления накрыли его с новой силой, и все это требовало немедленного выхода. Немедленного и публичного изложения.
 
Он произнес странным голосом:
 
— Вы знаете, что такое… сексуальное рабство?
 
Во мне что-то екнуло от неожиданности, и я машинально ответил:
 
— Нет.
 
— А я знаю…
 
— В роли кого? — тихо спросил я, решив, что, как только высажу типа, немедленно позвоню в полицию.
 
Он вздохнул и произнес приторным голосом:
 
— Меня три недели привязывали голым к велосипеду и…
 
Я сильно сомневаюсь, что люди умеют так врать. Скорее всего, он действительно знал тему. Изнутри…
 
Прежде чем перейти к двум главным примерам пассажирского безумия, вспомню я одного профессора-криминалиста. Вскользь. Вряд ли он в другом месте пригодится…
 
Дорогое кашемировое пальто песочного цвета, шарф в клетку и английские ботинки. В руках тонкий потертый портфель и деревянная коробка со здоровенной бутылью коньяка. Дело было перед Новым годом. А вез я его от Академии МВД до Октябрьского Поля. Профессор достал из внутреннего кармана платок размером с небольшое полотенце и тщательно высморкался. А затем произнес следующую сентенцию:
— Ну-с, уважаемый подследственный, долго еще будете нести чушь и мотать нервы следователю?
 
— Какую чушь? — удивился я.
 
— Про Третью мировую и американский заговор, конечно! И не делайте из меня идиота. У вас очевидный синдром 26 бакинских комиссаров, открытый ими при переходе в Альпах верхом на светодиодных индикаторах АН71/3xz.
 
Я как мог свернул шею в сторону кашемирового пальто и вытаращился на него. Он смотрел на меня ясными смеющимися глазами. Очки, кстати, в дорогой оправе. В деревянном ящике булькал дорогой коньяк.
 
— Куда стрелять? — произнес я первое, что пришло в голову.
 
— Прямо и под мостом налево, — ответил «кашемир». — Первое упоминание данной птицы в литературе по колориметрии датируется эпохой НТР, когда на фонарных столбах как раз начали заменять джинсы на наковальни. Примерно в тот же электроскоп Исаак Ньютон сшил из снега паровую машину и установил ее на динамический микрофон МД-47.
 
Я вцепился в руль обеими руками и как мог «усилил» периферическое зрение, чтобы вовремя заметить телодвижения странного клиента. И подумал: как хорошо, что он сидит сбоку, а не сзади. Так душить меня неудобно. А если что, я успею вытащить из сапога перочинный нож и полоснуть психа по рукам.
 
— Да не нервничайте так, — примирительно заявил пассажир. — У вас кос­тяшки пальцев побелели, сейчас руль раздавите… Это я пошутил. Вы услышали классический пример шизофазии. Или речевой разорванности — симптом психического расстройства. Выражается в нарушении структуры речи, но, в отличие от речевой бессвязности (потока несвязанных слов), фразы строятся правильно, однако не несут никакой смысловой нагрузки… Понятно?
 
— Да, — сказал я, — но было страшновато, если честно.
 
— Ничего. Вы, таксисты, народ крепкозадый и крепколобый. А я еду с последней в этом году лекции… И выпить мне никто не помешает. Прижмитесь к обочине, пожалуйста, а то я боюсь разлить драгоценный напиток.
 
Я остановился, а профессор вытащил из портфеля маленькую железную рюмочку…
 
На свете встречаются красивые мужчины. Про себя умолчу: скромность — добродетель таксиста. Но тот испанец был настоящем красавцем. Может быть, даже больше, чем я. Ладно смуглый, черноволосый, скуластый — на Пиренеях другие не растут. Легкая седина — искры в волосах — очень шла ему. Бородка делала из него франта с убийственным южноевропейским акцентом. Лицо с живыми, горящими глазами — человек в ладах с чувством собственного достоинства. Но в тех же глазах было еще нечто. Невероятное, нетутошнее, запредельное счастье, с которым он в тот день сам не знал, что делать, и не в силах был справиться. С первого момента было ясно, что парень не в себе…
 
Он выбежал на дорогу метрах в пятидесяти передо мной, одной рукой махал, другой свистел, засунув пальцы в рот. На улице 10-градусный мороз, а он в отчаянно-летнем костюмчике небесно-голубого цвета.
 
Он влетел в машину, как мяч в ворота сборной Нидерландов в 2010 году, и заорал:
— Что за женщина!?! У нее что, глаза отдельно? Отдельно голова, отдельно мозг?!? Сегодня третий день, а она уже забывает… Как так?
 
Он был чрезвычайно взволнован. Путался в русских словах, но этим не смущался.
 
— Вам не холодно? — спросил я, пытаясь притушить пожар.
 
— Мне?! Холодно?! Да я сейчас взорвусь!
 
Удивление иностранца было таким искренним, словно мы беседовали на пляже Средиземного моря, а не в Северном Медведкове за три месяца до ближайшей весны. Внешняя среда не играла роли. Он весь кипел, как небольшой вулкан, и я решил, что передо мной итальянец.
 
— Едем-то куда? — спросил я.
 
— Как куда? Ко мне домой, конечно, и быстро-быстро!!
 
— Дом — это Рим, Милан или Венеция?
 
Он, наверное, подумал, что я над ним издеваюсь.
 
— Отрадное! — крикнул он. — Улица Декабристов. Ну! Скорее же!!
 
И мы рванули. И на первом же светофоре я спросил, что, собственно, случилось, не беда ли?
 
— Беда! Конечно, беда. Моя женушка — дра-го-цен-ная — безответственная дура!
 
Тут уж я подумал, что он спятил или издевается. Разве это беда?
 
Но все оказалось значительно проще, и сложнее, и интереснее.
 
Мы ехали всего десять минут. И все это время мой пассажир говорил. Вернее, бурлил и выплескивал из себя все переживания последних дней, перескакивая с пятого на десятое. Вот что я запомнил…
 
Пассажир мой родился в Каталонии, но вырос в Мадриде. Это он сообщил, чтобы я его больше ни с кем не путал. Ни с какими макаронниками. «Мы же их обыграли 4:0 в десятом году», — уточнил он. Затем я узнал, что он колесил по Европе и миру, пока однажды, работая по контракту на Канарских островах, не встретил девушку. Работал он шеф-поваром в гостинице, а девушку встретил русскую из Сургута. Дальше — все ясно. Сургут как спрут опутал, одурманил и приковал к себе Каталонию. Испанец бросил свои европейские поварешки и приехал к русским ложкам. Женился, поменял Сургут на Медведково, работал в ресторане — итальянском, кстати. Все хорошо, кроме одного. Бог детей не дал. Всех врачей и знахарей от Урала до столицы испробовали. Впустую.
 
— Я ее люблю! — несколько раз свирепо повторял испанец, словно кто-то пытался это опровергнуть.
 
И тогда жена повезла его в монастырь. Куда-то в Ярославскую область.
 
— Вся моя жизнь изменилась в тот день, — восклицал пассажир. — Но как это получилось, я не знаю!
 
Видимо, они ездили к некоему духовному лицу, известному своей чистой и строгой жизнью. Испанец вообще не понял, с кем разговаривал. До того момента он был далек от любых церковных тем. А тут на него сразу и все обрушилось: монастыри, колокола, черные рясы, снег на озере, вера и свет. Они разговаривали по душам около часа.
 
— Мне сказали, что он главный монах в монастыре. Но это был просто старенький старичок.
 
— О чем же вы говорили? — спросил я.
 
— О футболе, — ответил испанец.
 
Похоже, что «старенький старичок» был очень подкован в футболе. После разговора каталонец немедленно, с той же горячей поспешностью принял православие.
 
— И что… родили наконец? — спросил я.
 
— Нет. Монах сказал: заберите ребенка из детдома. И мы забрали Машу… мою инфанту…
 
Я привез испанца по адресу, он сбегал домой, вернулся, и на обратный путь мы потратили на две минуты меньше.
 
В тот день семья впервые выехала с инфантой к родственникам, и мамаша забыла взять бутылку с соской. Всего лишь. Но у каталонца немедленно помутился разум.
 
— Это не мать! Она безответственна! Опека заберет у нас ребенка!!
 
Так переживал он случившееся. Похоже, в гостях он сорвался, накричал и, не выдержав общего равнодушия, рванул на улицу за бутылкой и соской.
 
Не попадись я ему тогда под руку, он, наверное, бежал бы всю дорогу на своих двоих.
 
— Бабы — дуры! — крикнул он мне на прощание. — Но я ее люблю! Я — отец инфанты!
Задачка для умников: нашего брата — «белого» (то есть легального) таксиста — в Москве около 60 тысяч душ. Какова вероятность встретиться дважды одному и тому же пассажиру с одним и тем же таксистом?
 
Ничего особенного в пассажирке не наблюдалось. Девчонка лет двадцати трех, ухоженная, симпатичная и из тех, кто вечно опаздывает на работу. А в такси одной рукой красятся, другой — кофий попивают. Особенные приметы — разрез глаз. Корейский нашего, отечественного «разлива».
 
Я отвез ее к бизнес-центру на Шаболовской и забыл. А нерадивый транспортный ангел из небесной канцелярии соединил нас вновь. Утром подъехал на заказ к сталинскому ампиру напротив американского посольства — глядь, а это она, вприпрыжку скачет от подъезда, на ходу одеваясь. Мы оба удивились. Потом она сказала, что со мной легко рядом находиться, словно тысячу лет знакомы. Я такие сентенции мимо ушей пропускаю. Но телефон свой дал. Поскольку клиентка перспективная и не бедствующая. А вдруг куда-то далеко отвезти придется.
 
И она позвонила. И я отвез ее на дачу в Руку.
 
А потом она еще раз позвонила и попросила в течение дня покататься с ее тетей по делам.
 
Дела эти показались мне странными. Да и тетя сама — малопривлекательной. Но мое дело сторона. Мы несколько часов кряду ездили из одной сберкассы в другую по району Зюзино. Она уходила, прижав к груди черный ридикюль. Смешную дамскую сумочку с металлическими крючками-застежками. И так же возвращалась. Я подумал, что она набивала этот ридикюль выигрышными лотерейными билетами и боялась, что отнимут. Вообще, вид у нее был мутный. А путешествие рядом с ней — тягостным. Она молчала, сопела и время от времени оглядывалась назад, словно ожидала слежки.
 
Я предложил включить радио, она резко отказалась. Ее раздражал крест из красных стеклышек, болтавшийся на капроновой нитке у лобового стекла. Я отвязал его.
 
Общей тоске добавлял красок дождь. Но он точно ни в чем не виноват…
 
Это она сказала:
— Какой тоскливый дождь… Словно осенний.
 
— Да пора бы уже осени к нам заявиться, — сказал я безо всякой задней мысли. — Да и гулять под дождем может быть очень приятно.
 
Вот тут она на меня посмотрела внимательно и произнесла с нескрываемым презрением:
— А… так вы фарисей!
 
— Фарисей?
 
— Ну да. Вы из тех умников, кто на все плохое говорит хорошее.
 
Я уязвленно заткнулся. Самое удивительное, что противная тетка была права. Я действительно не очень-то разборчив. Но всегда причислял это к ряду своих достоинств.
 
Поэтому ехали мы молча. Только ближе к концу поездки она вновь заговорила:
— Прыжки с парашютом со сверхмалых высот — это что такое?
 
Я задумался.
 
— Могу уточнить в интернете, кажется, это у десантников практикуется. А еще у этих… как их… джемперов.
 
— Кто это?
 
— Адреналинщики, что с высотных зданий с парашютом прыгают.
 
Наконец последняя сберкасса была посещена, и мы направились к дому. Во дворе имелась небольшая аллейка — между автомобильными ракушками и хоккейной площадкой. Она сказала:
— Пройдитесь со мной немного… под дождем.
 
В перечень таксомоторных услуг не входят прогулки с клиентами. Но я почему-то согласился. Зонта у меня не было. Но дождь к этому моменту еле-еле моросил. Мы двинулись по аллейке, и она взяла меня за локоть. Ридикюль висел между нами. Молча мы добрели до конца дорожки, она все время смотрела себе под ноги, и свернули к подъезду.
 
Пришло время расставаться.
 
— Всего вам доброго, — сказал я.
 
Она посмотрела на меня снизу вверх и сказала голосом фрекен Бок:
— А вы тоже… никого не любите.
 
— То есть…
 
Я молча уставился на нее.
 
— То и есть. Зарубите себе на носу. Никто никого не любит.
 
Она произнесла последнюю фразу раздельно и четко, словно била молоточком по финишным гвоздям.
 
На следующий день позвонила ее племянница и попросила отвезти ее утром на кладбище. У меня был выходной, но алчность сгубила. Она предложила тройной тариф.
 
Будь он неладен.
 
Я приехал вовремя, она опоздала на двадцать минут. Я оценил тщательный макияж,   скорбному мероприятию. И не подозревал ровным счетом ничего, пока не подъехали к воротам Перепечинского погоста.
 
— Кого хороните? — спросил я.
 
— Ах, я же вам не сказала! Тетю Анжелу…
 
— Вашу тетю!??
 
— Да. Ту самую, которой вы помогали.
 
— Господи, помилуй! А что случилось?
 
— Она выбросилась из окна.
 
— Когда?
 
— Да в тот же день. Вы уехали, а она поднялась в квартиру, отдала нам деньги (она ради этого ездила по сберкассам, снимала с карточек, чтобы потом не было проблем) и… ушла в свою комнату. А потом прыгнула в окно… Насмерть, конечно.
 
— Вы так просто об этом говорите…
 
— Штука в том, что тетя — шизофреничка. Много лет. И если честно… достала всех. Два раза в год объявляла, что покончит жизнь самоубийством. В конце концов мы уже ждали, когда это случится…
 
— То есть не пытались как-то… уберечь?
 
— Уберечь? Нет. Она была большой занудой… Мне надо идти, а то я и так опаздываю…
 
— Постойте! Скажите, а почему я… был выбран на роль…
 
— Последнего такси?
 
— Да.
 
— У нас в семье надежных мужиков никогда не водилось. А вы показались мне надежным. И я не ошиблась.
 
И она побежала к воротам. Каблуки изящ­ных черных туфель стучали по мок­рому асфальту как молоточки.

Колонка Александра Рохлина опубликована в журнале "Русский пионер" №63. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Александр Рохлин, записки таксиста, такси, Москва, истории пассажиров, безумие
Рекомендую
1 7192
Спионерить!
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    23.04.2016 14:44 Владимир Цивин
    Чего, увы, не ведает человек

    Там, где с землею обгорелой
    Слился, как дым, небесный свод,-
    Там в беззаботности веселой
    Безумье жалкое живет.

    И мнит, что слышит струй кипенье,
    что слышит ток подземных вод,
    И колыбельное их пенье,
    И шумный из земли исход!..
    Ф.И. Тютчев

    Пускай скатилось Светило, вдруг ало, с закатных небес,
    зато ведь звезды открыло, не мало, на свете чудес,-
    так есть, и в нежности желтеющих полей,
    щемящая тоскливость спелости,-
    что может, грустный уже, солнечный елей,
    сравнить вдруг с предстоящей прелостью.

    О чем-то мечтают, так и тучки гуртом,
    витая и тая, коль легко в голубом,-
    когда вечер августовский, пока тих,
    да прохлада, дно вдруг выдает лета,-
    лишь серость разве что вокруг, не грустит,
    по былому уже, теплу да свету.

    Вдруг обострением борьбы, в трагичности, с теплом игры,-
    не пылкости весенней, цветник, осеннее цветенье, цени,
    лишь лист, что ради почки поник, поклоненья достоин земли,-
    как гаснущего грустно августа, последний погожий денек,
    пускай, что завтра осень запросто, ему, возможно, невдомек,-
    всегда же в грусти или в радости, тут так же каждый одинок!

    Не так ли, проникновенной, проникнутый ранью,
    пока горизонт разгорается, сырым костром,-
    закатный мир свыкается, с пониклым стараньем,
    тоскуя по яркому вдруг, в свете сером, простом,-
    пусть не конец это света, но точно конец тепла,
    истончается ситец лета, опускается холода мгла.

    Так летний вечер чист и свеж, расточает дар тепла,
    да только тени цвета беж, приручить уж мгла смогла,-
    еще цветов повсюду, цветастое великолепие,
    да лето давно миновало зенит,-
    и значит, золотом обозначенное благолепие,
    вдруг скоро морозами зазвенит.

    Постепенно, всё белее березы, всё редее листы,
    неизменно, за невзрачностью прозы, поэтичность мечты,-
    вдали от линий размышлений длинных,
    устав от нудной суеты,-
    не зря потянет вдруг вкусить завидных,
    творений чистой простоты.

    Так башенок игрушечное чудо, изяществом ласкает глаз,
    и поражаешься, откуда ж, вдруг красота сия взялась,-
    сквозь припорошенное листвой увяданье,
    осенней серостью окутанных цветов,-
    так снова, словно кому-нибудь в назиданье,
    на свете тлеет, потрясение основ.

    Пускай скользили слезы, что роса, по голым веткам,
    и были уже мокрыми глаза, от ласки ветра,-
    весной все ж не бывает никогда, как в осень мерзко,
    и пусть слетать, неприятною заботой, ноябрьский листок,-
    что позабытою давно позолотой, опять пренебрег,
    да есть всегда же в природе что-то, что никто не превозмог.

    Изнеженный желтизной, во власти оказавшейся холода,
    мир вдруг теряет покой, и никнет казавшееся золотом,-
    там где, удивительнее реалий, вдруг виртуали,
    таинственно сплетаются, что древа рек,-
    что же знает дьявол, выглядывая из-за деталей,
    чего, увы, не ведает человек?
63 «Русский пионер» №63
(Апрель ‘2016 — Апрель 2016)
Тема: Безумие
Другие номера и подписка
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое