Классный журнал

Алекс Дубас Алекс
Дубас

Самый важный фильм

19 января 2016 08:10
Ведущий программы «Что‑то хорошее» радиостанции Серебряный Дождь Алекс Дубас рассказывает об одной ночи своей жизни — возможно, самой важной, потому что Крещенской, а в Крещенскую ночь возможны любые чудеса. Надо только быть готовым к ним. И не пропустить.
Только один раз в жизни я купался в эту самую Крещенскую ночь. И хотя дело происходило на свежем воздухе, в церковном дворике, окунался я отнюдь не в прорубь c ледяной водой. Все было гораздо комфорт­нее. Но запомнилось навсегда. Вот как это было.
 
У меня есть знакомый по имени Илларион. Так к нему обращаются те, кто его давно знает. Большинство же обязательно добавляет к его имени слово «отец». Отец Илларион. Или говорят просто — батюшка. У него свой приход в одном из поселков на Рублевском шоссе. Старенькая, помнящая еще дворян, хорошо отремонтированная церковь с видом на березовую рощу. И добротный деревянный сруб в три этажа — жилой дом, в котором Илларион с матушкой коротают зимние подмосковные вечера.
 
Матушка, впрочем, чуть ли не большую часть времени проводит на водах, прежде всего в Баден-Бадене. Еще у них есть двое прекрасных детишек: Кеша и Анисья. Они учатся в школе в Эдинбурге, и родители говорят, что довольно успешно.
 
Но сегодня вечером все в сборе, все дома. Сегодня — Крещенская ночь, когда вода во всех акваториях планеты становится, как известно, святой. Я приглашен на это торжество и в предвкушении приятного вечера нажимаю кнопку звонка у железных ворот прихода.
 
Дома уютно пахнет снедью. Матушка и ее тайские помощницы напекли блинов. Праздничный стол заставлен яствами. Запотевший графин с наливкой Останкинской башней возвышается над гусятницей с птицей, запеченной в яблоках. Над противнями с пирогами. Над салатницами и соусниками. Над многообещающими хрустальными бокалами.
 
Над столом висит мироточащая иконка. Раньше ее не было. Оказалось, что Илларион экспроприировал ее у своего прихожанина под предлогом экспертизы. Мне же пояснил: «Пусть будет поближе к храму».
 
Надо сказать, что пущего авантюриста (в нейтральном, джеклондоновском смысле этого слова), чем Илларион, повстречать трудно.
 
Вот только один пример: каждый год он со своими прихожанами-паломниками восходит на гору Афон и красит древний крест золотой краской. Был он как-то в Греции, лет семь назад. Забрался на священную гору. Смот­рит — а крест-то совсем ветхий стал за многие десятилетия. «Ну и подумал я: надо бы подкрасить его. Да так, чтоб блестел на солнце. Чтобы издалека светом радовал». Сказано — сделано. Уже на следующий год он приезжает сюда с группой прихожан, они восходят на гору, кто-то на мулах, кто-то пешком. Подъем непростой: жара и неудобная тропинка мешают людям идти, но они самоотверженно несут с собой два ведра золотой краски. Покрывают крест позолотой и, довольные совершенным подвигом, спускаются вниз.
 
Я как-то спросил Иллариона: «А как же греческие монахи вам так просто разрешили красить? Это же святыня, это же их территория?» Илларион хитро подмигнул мне в ответ и сказал: «Действительно, как только мы спустились с горы, нас уже поджидали местные монахи, два таких дюжих молодца, рясы в пол. Отвели к митрополиту. Тот и начал нас ругать сурово: кто, мол, разрешил и зачем вы красили древний крест? А я ему в ответ: “Дева Мария пришла мне во сне и сказала так делать”… Вопросов больше не было. У нас это так работает».
 
С тех пор каждый год батюшка снаряжает на Афон экспедицию, проводит кастинг среди прихожан: кто именно достоин красить? И заказывает в турфирме путевки.
 
Но вернемся в канун Крещенской ночи.
 
После ужина Илларион пригласил меня в свой кабинет — поговорить о делах, а заодно похвастаться артефактами, приобретенными им во время недавней поездки по Европе.
 
Как и в Грецию, он ежегодно совершает небольшой вояж по Франции и Италии. Заезжает «погостить» в местные монастыри, общается там с францис­канцами, капуцинами, доминиканцами и даже с цистерцианцами. В некотором смысле Илларион — экуменист. Даже жертвует деньги их общинам. Суммы он предварительно собирает у своих вполне себе состоятельных прихожан, конвертирует их и раздает братьям по вере.
 
В обмен на евро благодарные европейские монахи отщипывают для Иллариона немного мощей международных святых.
 
Вы же знаете: мощи святых подвижников католики почитают не так явно и открыто, как православные. Эти артефакты, как правило, хранятся в монастырских подземельях, при определенной температуре, и не выставлены на всеобщие обозрение и поцелуи.
 
Из айтьюнса в макбуке Иллариона звучит красивая литургия, а он демонстрирует мне для начала кусочек Гроба Господня. Затем частичку берцовой кости святого угодника. Затем аккуратно достает из шкафа серебряную коробочку, ставит ее на стол, извлекает оттуда сверток.
 
Бережно развертывает ткань и протягивает мне палец.
 
Не свой.
 
Марии Египетской.
 
Так и говорит: «А вот палец Марии Египетской».
 
Илларион смотрит на меня как папа, вернувшийся из долгой сибирской командировки к любимому сыну и только что вручивший ему заветный блестящий велосипед. Он поглаживает бороду, и в глазах его пляшет радость. Радость человека, умеющего дарить подарки. Я не знаю, как реагировать на священный перст, молча улыбаюсь и гоню посторонние мысли (почему-то, прости господи, в тот момент я думаю о сорте винограда «Дамские пальчики»).
 
— А сейчас самое главное! — подмигивает Илларион. Вернув шкатулку на место, он достает ларец, обитый бархатом. Размером примерно как черный ящик из телепрограммы «Что? Где? Когда?».
 
Я на всякий случай встаю с кресла. Батюшка не спешит. Он, хитрец, знает ценность интриги ожидания. Медленно и торжественно он приподнимает крышку. Как бы невзначай спрашивает: «Как тебе этот хор?» Я одобрительно киваю. «Записали вот с нашими приходскими детишками диск».
 
Хор запел как раз что-то особенно торжественное. И в этот момент Илларион извлекает из ларца череп. Точнее, верхнюю, а значит, большую его часть.
 
«Бедный Йорик!!» — ничего умнее мне не пришло в голову в ту секунду.
 
— Что это?
 
— Залив Святого Лаврентия знаешь?
 
— Знаю.
 
— Это — он, — сказал батюшка и протянул череп к моему лицу. Я почему-то поцеловал его в самую макушку.
 
Из кухни матушка позвала Иллариона:
 
— Какое варенье подавать на стол?
 
— Подержи минутку, сейчас вернусь, а лучше давай — сразу в купель выходи.
 
Я стоял с черепом святого Лаврентия и смотрел в окно. Литургия в белых колонках закончилась, и запела почему-то Нина Симон. Церковный дворик был подсвечен. Вокруг, присыпанные сугробами, мачтами фрегатов торчали мудрые ели, и с неба медленно-картинно падал снег, поблескивая на свету. Посреди двора стояла деревянная ванна — такие стоят у подножия Фудзи на картинках про Японию и обещают тебе медитацию, покой и созерцание. Из ванны шел пар.
Я пытался убедить себя в том, что держу в руках невозможную, невероятную святыню. Я думал, что на меня вот прямо сейчас должно сойти понимание, какой же удивительный артефакт я сейчас прижимаю к груди, а вслед за этим осознанием наступит настоящая благодать. Но вместо благодати пришел стыд. Как же так? Ведь я сейчас держу в руках предмет, который для миллионов людей на этой планете является чем-то таким важным и сокровенным… Эти люди были бы счастливы просто посмотреть на него. Почему же со мной ничего, ну совсем ничего не происходит? Недостоин? Слишком грешен?
 
Я приложил лоб к холодному стеклу и так и стоял, поглаживая череп. Он был шершавый, как коралл в краеведческом музее. Тем временем во двор вышли батюшка и матушка. Она в тулупе, он — в шубе. Подошли к деревянной кадке. Илларион скинул меха на руки жены, оставшись в одной длинной белой рубахе. Он ловко забрался в ванну и сразу же нырнул. Потом он что-то восторженно кричал матушке, но этого в комнате не было слышно. Завидев меня в окне, он приглашающе и настойчиво помахал мне рукой.
 
Я быстро разделся в прихожей, обернулся махровым полотенцем, сунул ноги в огромные валенки Иллариона и выбежал на улицу. В руках у меня по-прежнему был череп.
 
На улице я столкнулся с батюшкой, он, подпрыгивая, как Супер-Марио, пробежал мимо меня, бодро напевая: «Наливка — наливка — нали-и-иво-очка».
 
Было жутко холодно. В емкость постоянно подавалась горячая вода из шланга, протянутого из кухни. Я аккуратно поставил череп Лаврентия на край ванны и забрался в теплую купель.
 
Там я и провел ближайшие два часа.
 
Каждые четверть часа на порог выходил Илларион со стопкой наливки и тревожно зазывал в дом. Но даже он не мог нарушить ту гармонию, в которой я находился, как моментальный хлопок ресниц не может помешать набирающему силу урагану.
 
Есть такая эзотерическая концепция (и она мне очень нравится), что когда мы уйдем из мира живых (надеюсь, это произойдет очень не скоро), тогда, когда мы уже выберемся из тоннеля к свету и ничто нас уже не будет связывать с землей… Тогда ангелы покажут нам самый важный фильм, устроят небольшую ретроспективу нашей собственной жизни. Причем показывать будут исключительно моменты, когда мы были по-настоящему, безоговорочно и абсолютно счастливы. Ведь мы живем только тогда, когда мы счастливы. Мы будем сидеть на облаке, болтая ногами, попивать нектар и смотреть это увлекательное кино с собою в главной роли.
 
Фильм будет у всех разным по продолжительности. У кого-то счастливых моментов наберется на две серии. У кого-то — на хорошее полнометражное кино. У кого-то — как ролик на ютьюбе. Но что-то мне подсказывает, что содержание этого фильма будет у всех более-менее одинаковым.
 
В него войдут по несколько минут радости и счастья из детства. Когда дарили подарки. Когда вся семья была в сборе. Когда ты купался в Волге с бабушкой. Когда впервые самостоятельно, без чьей-либо помощи, поехал на двухколесном велосипеде. Поймал первого карася. В этот фильм войдет небольшая нарезка из школьных лет. Победа на математической олимпиаде или первый рассказ, опубликованный в газете. Потом несколько минут радости оттого, что полюбили вас. Еще несколько минут радости оттого, что полюбили вы. И еще несколько минут из осеннего леса, где вы вместе собираете гербарий и грибы. А потом будут странные кадры в этом кино… Вам будут показывать моменты, о которых вы и не думали, что были тогда счастливы. Мужчинам — из армии, например. Как пели с ребятами под гитару песни Цоя в каптерке. Как ныряли в ночное море прямо с борта авианосца, и плыли над черной бездной, и искрились из-за какого-то особенного фосфоресцирующего планктона.
 
Конечно же, покажут момент возвращения домой. И потом еще радость первых заработанных денег. И счастье, испытанное от наблюдения маминой радости, когда дарите ей свой первый серьезный подарок. А потом будет микс из разных любовей и стран. И затем, в середине фильма, долгие панорамные и крупные планы: свадьба, рождение сына, опять путешествия. А потом уже пойдут кадры с красивыми закатами. С палатками на реке. С сыном, который впервые едет самостоятельно на двухколесном велосипеде, как и вы сами когда-то. С футбольного стадиона, где наши только что победили турок. И еще вот этот момент — как солнечный луч будит вас в самолете. Как плакали в кинотеатре. Рождение внучки. Тут тоже будут показывать подольше: как много времени вы проводите с нею. И в самом конце — кульминация фильма. Нарезка из вашего последнего путешествия, которое организовал сын, собрав всю большую семью на маленькой барже, которая плыла всю неделю по узеньким французским речкам или по Оке, это не важно. И как вы, старенький и мирный, все время спали в кресле на палубе, укрытый панамой…
 
И еще в это кино, где-то в его середину, уважаемые ангелы, обязательно вмонтируйте вот эти вот минуты, когда я сидел в Крещенскую ночь в кадке с теплой водой и смотрел на звезды. Мне тогда было так прекрасно и так спокойно… И так счастливо… необыкновенно. Потому что обычно счастливо — это когда ты чувствуешь дыхание Вселенной. Когда тебе кажется, что ты — часть ее.
 
А здесь… здесь я вдруг ощутил себя самой Вселенной. Не частичкой ее, не лучиком, а всецело всей. И решительно не было никакой разницы между мною и елями вокруг, между моим дыханием и мерцанием звезд, мы были одного возраста со святым Лаврентием, чья голова лежала на краю ванны рядом с моей, и со снежинками, которые не долетали до нас, тая в тумане из пара.
 
Я не чувствовал себя. Я был счастлив. Впервые не рядом с кем-то. Не разделяя мгновение с любимой, близкими или друзьями…
 
Я был счастлив сам по себе.

Колонка Алекса Дубаса опубликована в журнале "Русский пионер" №60. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    21.01.2016 15:59 Владимир Цивин
    Вера в нераспятость чистоты

    И от земли до крайних звезд
    Всё безответен и поныне
    Глас вопиющего в пустыне,
    Души отчаянной протест.
    Ф.И. Тютчев
    Игра и жертва жизни частной!
    Приди ж, отвергни чувств обман
    И ринься, бодрый, самовластный,
    В сей животворный океан!
    Приди, струей его эфирной
    Омой страдальческую грудь -
    И жизни божеско-всемирной
    Хотя на миг причастен будь!
    Ф.И. Тютчев

    Напрасны зной и зелень лета, прелестность шелеста листвы,-
    коль сердце страстью не задето, и чувства и душа черствы.
    Так, пока влага ни испарится, из поленьев, сухих лишь почти,-
    как бы горько огню ни дымиться, чистое пламя не обрести.
    Мясорубку не одну пройдя, изворотливого ума,-
    узнавать перестанет себя, здесь и истина вдруг сама.

    Ибо в мире, что выгода околдовала,-
    стоящего много, настоящего мало.
    Судеб бесценный дар, что на торги нести,-
    ведь часто жизнь базар, где честность не в чести.
    Лишь укором бы не стала, несостоявшейся души,-
    жизнь, вдруг выгодой, к финалу, разменянная на гроши.

    Молясь любым богам, мы воздвигаем храм,
    но что творится там, и бог не знает сам,-
    мурло за фимиамом хама, не в этом ль драма храма?
    Бесформенностью коль облака, размытость иного облика,
    не отличить ведь глупость от ума, когда ее не видно дна,-
    и так тут сути гибнет глубина, когда видна она до дна.

    Избави Боже нас от ложных мнений,
    и дай всегда ума и мудрости своих,-
    раз жизнь сложней любых нравоучений,
    хоть и опровергает неохотно их!
    Кому, наращивая потребленье, кому, творенья множа,-
    уменье жить и выживать уменье, едва ль одно и то же.

    Куда бы же ни приведет, путь, что выбираем мы,-
    предстанем каждый в свой черед, пред судом своей судьбы.
    Да и безрассудно желать нам здесь большего,
    ибо нет его и в природной прозрачности,-
    лишь бы и при обожествлении общего,
    неизменно чтить чистость и честность частности!

    Не тем ли жив весенний сад, цветенье и гоненье,
    где нет, где нет, путей назад, где всё решит терпенье,-
    и зрением плодовых чад, и созреваньем зренья!
    Вот снова купола расписные, да золотые кресты в голубом,-
    над многострадальною Россией,
    вновь колокольный раздается бом.

    Да истинно ее воссияют святыни,-
    лишь если совесть воспрянет в России!
    Красота позолоченных шпилей, нездешний блеск куполов,
    лепота подзабытых уж стилей, вдруг возвращается вновь,-
    но краса над крестами России, ее очистит ли кровь,
    коли бесчинства боли лишь, просто заглаживая в тишь?

    Печальной, чуть нежной, тревожной волной,
    по чувствам, по душам, по жизни земной,-
    чтобы пошлости пылкой, вдруг умерить разгул,
    лишь бы метался металла, малиновый гул.
    Как бы зла ни была, жизнь надеждой светла,-
    а вам хвала, колокола!

    Чем объяснить, не знаю сам,-
    но мил мне дым мечты в очах, им верьте, говорю я вам,
    мечтательный ведь не чадит очаг!
    Пускай пока здесь только снится,
    вера в нераспятость чистоты,-
    за эрой эроса родится, и инстинкт духовной красоты!
60 «Русский пионер» №60
(Декабрь ‘2015 — Январь 2015)
Тема: чудо
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям