Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Чудо в другом

26 декабря 2015 11:00
Читатели «РП» в курсе, что наш обозреватель Александр Рохлин с некоторых пор работает таксистом — возможно, кто‑то из читателей «РП» даже побывал уже в роли пассажира Александра Рохлина, — и вот теперь он снова может вернуться к роли читателя.
Новый год не чудо. Седьмая вода на киселе, не гуще. Пускай страна на ушах, город в чаду, а наш брат таксист и артист колымят и рубят капусту до дыма из ушей. Нам положено любить это время. Но чудо в другом.
 
Когда осень отгуляет свои свадьбы и похороны. Когда желто-рябиновая власть оставит город и приползет умирать в деревню. Когда в старом саду хозяином будет только ветер. Когда яблони сбросят пожухлую свою одежонку, словно соберутся в баню или на расстрел, а неубранные яблоки останутся висеть на верхних ветках, поскольку хозяевам лень туда залезать… Вот тогда, ночью, придет мороз — на разведку. Чем бы поживиться? А утром яблоки — в листве. Мороз их сорвет, надкусит и впрыснет яду. Теперь на вкус они — пьяные. Яблочный сок вдруг станет горьким и сладким одновременно.
 
По-моему, это и есть чудо. Потому что чудо на вкус всегда отдает горечью…
 
Что за тургеневщина?! Отставить. Таксист не должен… Наше дело — город, люди и дензнаки. Откуда пьяным яблоням взяться? Куда ГАИ смотрит? Но я таксист иногородний, можно сказать деревенский, живу отхожим ямщицким промыслом. Рубль в Москве срублю — и пулей назад, в пампасы. Первое, что вижу утром, когда глаза открываю, — липы да яблони. И понимаю: за пазухой у Бога живу, на службе у чуда состою.
 
А служба — дело тонкое. Нить уловишь — держи крепко, но нежно. Вот, три штуки…
 
 
Первая
 
У ЦУМа черная галка машет крылом. Торможу. Росточком, фигуркой и общим складом — невелика птица. Дунешь — на лету замерзнет. Но, чего не отнять, изящна, как фарфоровое блюдечко. Блюдечко забивается в машину, дрожит, коленками стучит и просит печку включить на полную мощность.
 
— Не пробовали теплее одеваться? — спрашиваю.
 
— Как же?! — удивляется она. — В четыре слоя утеплилась.
 
Я смотрю на эти четыре слоя — кто-то из нас глуп.
 
Или слеп. Все вещички дорогие, бутиковые, но тонкие хоть плачь. Декабрю на смех.
 
Я ей по-отцовски:
 
— Мало вас в детстве лупили.
 
— Вообще не лупили. Ни разу…
 
И смеется.
 
— Я сирота. У бабушки с дедушкой воспитывалась. А они меня знаете как любили? Нет, не знаете…
 
Мы поворачиваем с Охотного на Неглинную.
 
— Мне бабушка завещала в ЦУМ устроиться на работу, она говорила, мне это в жизни поможет. Вот и устроилась. Платят, конечно, немного, копейки платят, если честно, но я жду… Бабушка никогда не ошибалась.
 
— А что вы делаете в ЦУМе?
 
— Я вещи описываю.
 
— Зачем?
 
— Работа такая. Я — журналист. Мне сначала поручали сумочки описывать, это самое простое, а теперь вот и туфли женские доверяют. А потом, смотришь, и на мужские костюмы перейду.
 
— Вы пишете статьи про туфли?
 
Таксист икает, его «внутренний журналист» подскакивает в кресле. Подвалило. Впервые живого журналиста везу.
 
— Да, пишу. 40 туфель… то есть заметок, в неделю. Там не только про туфли… 160 в месяц. Каждая заметка не больше 300 знаков. Повторяться нельзя. Даже если модели одинаковые, и бренд, и выделка кожи и только цветом различаются, надо другие речевые обороты использовать. Это очень сложно. За каждую заметку — 48 рублей. Но если опаздываешь к сдаче или ошибки в тексте, то еще меньше. Каждая ошибка — минус 10 рублей. А я постоянно ошибаюсь, особенно если в ночь садиться писать… голова уже не варит.
 
— Стойте! — говорю. — Не успеваю переваривать. Жуткая работа! — и думаю: «Не буду признаваться, что мы с ней одного поля ягоды. Она пишет про туфли. А я пишу про пассажирок, которые пишут про туфли».
 
— Я бы вам дала почитать образчик. Но у меня вчера телефон украли, представляете? Кстати, вы можете позвонить на мой номер — а вдруг откликнется?
 
Я набираю номер, и мы вместе слушаем гудки.
 
— Нет, ушел с концами. — Она вздыхает.
 
Зато согрелась, и жар от печки убавляем. Тихонько плетемся по Страстному наверх, к Пушкинской.
 
— А еще я для одного модного портала делаю интервью с модельерами. Но это всего несколько раз за сезон. А еще я стилистом работаю в прокате.
 
— Прокате чего?
 
— Вечерних платьев… Вот вам, скажем, не по карману купить платье за 200 тысяч? Но вы можете взять его в прокат на выходные. Тринадцать тысяч — и вы принцесса. А я помогу собрать остальные части туалета на выход…
 
— Вы работаете на износ, кажется.
 
— Если честно, то густо, то пусто… Вот, теперь без телефона осталась…
 
«Почему так приятно слушать ее болтовню?» — думаю я, с удовольствием встраиваясь в пробку на Пушкинской площади.
 
— Год у меня тяжелый… — продолжает она. — Парень бросил. Бабушка утешала, говорила, что ничего, вместе переживем. А потом… сама умерла. Пережила деда всего ничего. Нового года у меня и не было.
 
— Получается, вы всех потеряли.
 
— Получается.
 
Я смотрю на нее сбоку. В краешках глаз — слезы, готовые вот-вот покатиться вниз.
 
— Знаете, кто у меня дедушка? Лауреат Государственной премии. Он был математик и… этот… как называется? Который в органах служит?
 
— Чекист?
 
— Разведчик… Он шифр какой-то американский разгадал. И сделал так, чтобы премию дали ему и его двум товарищам-коллегам… Бабушка на него кричала, что он нас всех по миру пус­тит. А он говорил: ничего страшного, он и больше заработает… Он меня так любил…
 
— Как?
 
— Никогда не ругал. Даже если я под утро с дискотеки приходила, не ругал. Будить меня никому не разрешал. А сам зайдет после полудня в комнату, постоит-постоит, вздохнет и скажет: «Доброе утро, принцесса. Может быть, ее высочество желает на завтрак оладьев с черникой? Так я уже… Оладьи ждут…» А еще он чуть ли не каждую неделю мне туфли новые покупал… И тогда, под Новый год, уже в больнице, мне говорил: купила ли я себе новенькие на праздник? Ему стало лучше, день рождения справил дома. А на следующий день умер… Бабушка его на две недели пережила.
 
Мы на Патриарших прудах. Ей выходить, здесь ее вторая работа… или третья… Не удержать птичку-невеличку. А расставаться — словно у себя самого что-то крадешь.
 
Размена нет. Я говорю: невелика беда… Бросьте на телефон. А записать чем? Своего телефона нет со вчерашнего дня…
 
Парень бросил. Телефон умыкнули… Бабушка с дедушкой, оладьи с черникой ушли навсегда… 48 рублей за одну заметку о туфлях. Тридцать три несчастья на одно фарфоровое блюдечко. У двух журналистов в одном такси не находится ни ручки, ни карандаша, ни клочка бумаги. Дожили…
 
Но зачем мне деньги, когда со мной целых двадцать семь минут ехала принцесса?!
 
 
 
Вторая
 
Однажды я заснул на кладбище. То есть привез пассажиров на Митинский погост и почувствовал острое желание вздремнуть. Чтобы не клевать за рулем и за безопасность пассажирской жизни не переживать. Просыпаюсь — благодать. На остановке мать с дочкой руки к лесу протягивают, то есть сигналят, желают покинуть скорбное место. К ним по очереди подъезжают кладбищенские каталы и тут же отъезжают. По всему — не сговариваются в цене. Значит, это мои пассажиры. И правда, до Медведково за 350 рублей. С моей стороны — чистая благотворительность. Но я соглашаюсь.
 
Видно, что интеллигентные, одеты просто, если не сказать с пренебрежением, единственная «яркая» деталь туалета — шарфы, которые можно сто раз вокруг шеи обмотать, на обеих. Сели сзади, похожи на жирафих, молчат…
 
Я включил радио. Шуберт, одна из симфоний, очень кстати.
 
— Сделайте погромче, — просит дочка.
 
Я, конечно, исполняю просьбу. Скрипочки, валторны, литавры — ранняя немецкая романтика и МКАД-Север, все к месту. Только пассажирки мои Шубертом не интересуются. И погромче просили для того, чтобы я меньше слушал, как они… ругаются друг с другом. Бабская междусобойная ругань — скучная и невыразительная, плоская какая-то… Другое дело, когда женщина мужика публично пилит. Тут Шуберт не спасет. Я несколько раз ушами на затылке «видел», как рвут на куски в чем-то провинившихся мужиков — медленно, беспощадно, с наслаждением и сладострастной ненавистью… Только что оторванные части тела по салону не летают и брызги крови по стеклам не текут. И всегда есть что послушать. Тем более что от вошедшей в раж мегеры инстинктивно ждешь: ты — ее следующая жертва. Дрожит таксистский загривок. А здесь… так себе, любительский уровень. Упражнения в презрении. На межполовую арену с таким арсеналом не выйдешь. И вот грызутся мои пассажирки себе вполголоса, а я обрывки подбираю. Думаю, что живут они вместе, давно и безнадежно. Семьи не получилось ни там, ни здесь. Неприкаянность, усталость, скука, отсутствие в Медведкове солнца с октября по апрель, дома только кошки, «я вырастила монстра» и «почему ты не слышишь меня?». Вот и вся драма, пластинкой скользящая под тупой иглой по двенадцатитысячному разу. И имя бабушки Розы, поминаемое вскользь по некоему важному поводу.
 
На Летчика Бабушкина мама выходит, дочка остается. Немедленно просит избавить ее от Шуберта. Конечно, Шуберт во всем виноват… Несчастный Франц умер, не дожив и до тридцати. Женщина едет молча, сцепив узкие бесцветные губы. Потом говорит:
— Кто это у вас на зеркале висит?
 
— Муси-Тролль.
 
— А из чего он сделан?
 
— Свалян из шерсти. Подарок крестной…
 
— Мм… А я не узнала.
 
И еще чуть погодя:
— Можно, я на переднее сиденье пересяду? А то тошнит…
 
Она пересаживается и разглядывает муми-тролля, болтающегося на ниточке.
 
И ни с того ни с сего рассказывает историю:
— Наша бабушка была необыкновенно воинственной. Ей бы Жанной Д’Арк родиться, а не Розалией Андреевной Астаховой… Война началась — ей исполнилось шестнадцать лет. Буквально на третий день она убежала из дому, оставив записку под сахарницей: «Папа, я забрала твою шинель и ушла на фронт». Таких записок-телеграмм в одно предложение от нее за всю войну пришло не больше десятка. И везде примерно один текст: «Бьем фрица, не щадя жизни, ни своей, ни его». И ведь дошла до Берлина — как ей это удалось? И вот на обратном пути в Москву она очутилась в Освенциме. И там, бродя по лагерю, нашла тетрадку. Чей-то дневник на чужом, совершенно незнакомом языке. Зачем-то она ее взяла с собой, просто подобрала среди вещей и вынесла. И так эта тетрадка пролежала у нее в ящике швейной машинки 70 лет. Потом она умерла, мы машинку собирались выкинуть, а тетрадка из ящичка сама выпрыгнула. Мы знакомым ее показываем, а никто языка даже близко определить не может. Пока кто-то не догадался: Освенцим — значит, евреи. Они разберутся… Пошли в синагогу, там как вцепятся в тетрадку, забегали с вытаращенными глазами, сфотографировали несколько страниц, спрашивают: откуда? кто? каким образом? Насилу отбились. Но что делать дальше, не знаем. С языком определились — идиш. Через два дня позвонили из Израиля, из правительства… К нам даже из жэка никто никогда не звонил, а тут… Израиль. Так и так, на руках у вас дневник еврейской девушки, имя и фамилия, она вела его почти год, пока не погибла. А две тетки ее, почти ровесницы, выжили. И одна из них до сих пор проживает по адресу… Короче, правительство Израиля желает выкупить у нашей семьи документ исторического значения. Вот тут-то все наши и всполошились и немедленно перегрызлись… Выходило, что Астаховым и Неклюевым наследство светит с круглой суммой. Все родственники возненавидели мать. Мать ненавидит всех родственников, она же правообладательница. Вот так бабуля Розочка, огненная фронтовая связистка, всех поссорила. А казалось бы… тень прошлого.
 
— Скорее, тень вечности, — промолвил я.
 
— Какая разница… — вяло ответила женщина.
 
Мы ехали по улице Менжинского. Следовало остановиться у продуктового.
 
— Какая все-таки милая игрушка, — сказала она, кивая на валяного муми-тролльчика. — Вот что значит ручная работа.
 
— Хотите — забирайте! — неожиданно для себя сказал я. — В память о вашей бабушке.
 
— Не надо.
 
— Почему?
 
— Вы конца истории не знаете.
 
— И какой же у нее конец?
 
Женщина посмотрела на меня, словно сквозь, и сказала:
— Я украла у матери дневник. Продам его втихаря евреям. А ей скажу, что в такси забыли… или еще лучше… скажу, что вы украли. Подслушали наш разговор и украли.
 
Женщина коротко рассмеялась.
 
— Ладно, ладно, шучу. Сколько я должна за проезд?
 
Тогда деланно рассмеялся я. Типа пошутили.
 
— Значит, он у вас с собой? Дайте посмотреть.
 
Женщина напряглась и сжалась как кошка.
 
— Не удеру же я из собственного автомобиля… Зато оставлю вам отпечатки пальцев… и денег за проезд не возьму.
Пассажирка, раздумав, порылась в сумочке и достала сложенный вдвое пластиковый файл. Внутри лежала маленькая книжица размером не больше осьмушки листа.
 
Я взял дневник в руки.
 
В начале было Слово.
 
Слово — это Жизнь.
 
Ее растопчут, сожгут, пустят дымом над причесанной лужайкой. А она — ничего. Обернется и вернется, словно ничего и не было. И можно не понимать языка. Идти среди закорючек и слов, словно по незнакомому лесу. Ориентироваться по засечкам. Арабская вязь: 10.07.44… 23.10.44… 1.1.45… И слышать со страниц чье-то живое дыхание. Вдох и выдох. Не громче капли дождя по стволу уснувшей яблони.
 
 
Третья
 
Совсем короткая. И скупая, как таксистский обед.
 
Пассажир сидел сзади и думал. А я разглядывал его в зеркало. Вот уж истинное счастье — встретить задумчивого человека. Когда он не стесняется тебя или не замечает, увлеченный собственной мыслью. Скажу вам, дорогого стоит наблюдать, как мысли таинственно овладевают вниманием человека и как прекрасны глаза в этот момент. Потому что смотрят внутрь и там встречаются с чем-то очень настоящим.
 
Он попросил меня проехать классическим маршрутом бездельников и художников — по набережным Москвы-реки. И мы ехали не торопясь, как будто без цели. Он отнюдь не был заезжим туристом — не крутил головой в разные стороны. А смотрел, как плывет мимо прекрасный сумеречный город. Мы словно шли в лодке по реке сквозь тайгу и были совершенно одни.
 
Иногда, правда, закрадывалось сомнение. А вдруг он задумчив, как само­убийца, решивший бесповоротно? И что конец маршрута у печально известного Крымского моста? Но печально известный проплывал мимо, и мы ехали дальше, разворачивались, переезжали на другой берег и катились в обратную сторону.
 
Я с волнением посматривал на счетчик.
 
Пассажир молчал и… улыбался. Опять же скорее глазами, чем ртом. Иногда он закрывал глаза, буквально на несколько секунд, лицо его становилось ровным, как у безмятежно спящего человека. Но я был уверен, что ни о какой безмятежности в его случае речь не идет. Он ехал, словно окруженный электрическим полем. И если бы вдруг в этот момент по Москве-реке прокатилась шаровая молния, ее притянуло бы к нам как магнитом.
 
Не молодой, но и не старый, около сорока, без особых примет, если не считать живого лица и тех самых глаз, способных словно опрокидываться внутрь. Мне кажется, что такие люди от природы наделены открытым и сильным характером и располагают к себе необычайно быстро, не ища в том личной выгоды.
 
Через некоторое время, насмотревшись на пассажира и наслушавшись тишины, я решил, что герои Джека Лондона, эти обветренные, закаленные и мужественные люди, никогда не сдающиеся на милость обстоятельств, но стеснительные и косноязычные в обществе женщин, каким-то образом оказались в моей машине в образе молчаливого пассажира.
О чем же он так напряженно и мучительно думал? Никогда бы я не решился спросить. А профессиональное любопытство закатывал в асфальт мокрыми шинами таксомотора.
 
У Краснохолмского моста мы въехали в пробку и остановились. Я включил радио, по «Маяку» звучала «Skyfall». Голос Adele влетел к нам той самой шаровой молнией. Было слишком громко, и я хотел убавить звук.
 
— Не надо, — сказал пассажир. — Пусть звучит.
 
И мы слушали, не двигаясь, до самого конца…
 
— Вы знаете перевод? — спросил он.
 
— Да, знаю, — сказал я.
 
— Значит, небеса обрушатся… и это конец?
 
— Да… Но там есть и другие слова: «Когда они разверзнутся, Мы будем стоять твердо, Мы выдержим это вместе».
 
— Все верно. Конец — это только начало.
 
Он замолчал буквально на одно мгновение. Но мне показалось, что именно в эту секунду что-то бесповоротно изменилось.
 
— Значит, так тому и быть.
 
— Чему быть? — не выдержал я.
 
Пассажир поднял на меня глаза. Они улыбались.
 
— Мне не быть священником…
 
— Почему?
 
— Все просто. Недостоин. Знакомо ли вам это чувство — собственного недостоинства? Оно удивительное! Оно родом оттуда, из обрушенных небес.
 
И он замолчал. Сволочь! На самом потрясающем месте. Молчал, упиваясь каким-то внутренним чувством, недоступным деревенскому таксисту. Ведь сказал, как убил. И живой воды не принес.
 
Я проехал светофор и остановился под мостом.
 
— Что, — сказал он, — поездка закончилась?
 
— Цель неизвестна, — ответил я.
 
— Очень даже известна. Надо поесть что-нибудь. Отвезите меня в настоящее место.
 
— В «Skyfall»?
 
— Нет. Там нас не ждут… Что-нибудь попроще. И пожирнее.
 
Я понял, куда надо ехать. Мы поднялись на мост, затем свернули на Таганскую площадь, по Большим Каменщикам до улицы Гвоздева и на Воронцовскую.
 
Кто знает, тот утешен.
 
Блинная на Воронцовской. Чад и дым, любовь и голуби, белые колпаки и железные груди раздатчиц, хмурая мужская очередь, запах сгущенного молока, жареного масла, шипящих блинов, яиц под майонезом, заживо сваренных сосисок, кофейной бурды и пионерских битв.
 
И Джека Лондона пригласить не стыдно.
 
И на один шаг ближе к раю.
 
И я подарил этот шаг своему пассажиру.
 
 
Сдачи с пяти тысяч не нашлось.
 
Он ушел в блинную за разменом. Я не хотел, чтобы он возвращался. Когда стек­лянная дверь закрылась, я уехал. По-английски, не попрощавшись.
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    26.12.2015 14:09 Владимир Цивин
    Где бедность не порок

    По неделе ни слова ни с кем не скажу,
    Все на камне у моря сижу,
    И мне любо, что брызги зеленой волны,
    Словно слезы мои, солоны.
    А.А. Ахматова

    Чтобы понять, что почем, так устроен уют,-
    что, словно глубь водоем, души лелеют тут,
    и сердца берегут, то, о чем молчат вдвоем.
    Так мелких капель легкий сплин,
    здесь навсегда в сердцах мы сохраним,-
    ток летних струек тот неповторим.

    Что у ветра поветрье, что у туч облачка,-
    есть порою, поверьте, чудо у чудака.
    Зацепилась за тучку, закорючкой луна,
    а вокруг уж рассвета, чуть сквозит синева,-
    да пока Светило, не вступило в права,
    ведь свет отраженный, прославляет молва.

    Пускай в небесном, таком прекрасном, но страстном,
    земное, казалось бы, должно быть лекарством,-
    да тоже ведь, увы, отнюдь же не бесстрастно.
    Что ж, что острокрылая легкость полета,
    льнет стремительно к голубизне,-
    но ведь молчаливое сердце поет-то, не о небе же, а о земле.

    Где сквозь сон тот зов, что звучит с азов, там не нужно слов,-
    не случайно ж следует строго, мир всегда здесь логике Бога.
    Голубое небо, по-над синей рекой,
    быль, что небыль, благословенный покой,-
    но, что державности в чуждой отчизне,
    нет же без ужаса, мужества в жизни.

    Душевной чистоты достаточно ли, для счастия на сей земле,-
    где добродетель до сих пор в зачаточном,
    во сне заточена ли, зле?
    Кувшинок желтые глаза, в пушинках вся блестит река,
    и уж душа, что стрекоза, зависла над судьбой слегка,-
    бела, как пуха облака, в начале лета грусть легка.

    Да пусть, ни взять, ни дать, за гладью гладь, куда ни глядь,-
    ведь и где благодать, душе страдать, дано опять.
    Как город вторгается в поле, как поле вплетается в лес,-
    на свете нет доли без боли, без доли же нет и чудес.
    Застряв под коростой румянца, в теснотах истин прописных,-
    ведь не протуберанцами глянца, исконности мерцает смысл.

    Есть место, где уместны мы, словно суть всего,-
    да неизвестно нам, увы, где искать его.
    Но, что чертиками черными, ласточек росчерки,
    там, где почерками четкими, вечера очерки,-
    когда нам смысл всего видней, и посреди летящих лет,
    есть место медленности дней, и счастья настоящей нет.

    Пускай, что строгий гранит, претензий ряд,-
    да ведь, что милый бранит, их результат.
    Подлости же, вдруг происходит разгул,
    как естественная мерзостей месть,-
    там где пошлости, оглушительный гул,
    заглушает разум, совесть и честь.

    Как ни плохо бедным быть в отчизне,
    и как ни прискорбно потерять лицо,-
    невезенья хуже нет ведь в жизни,
    чем связать судьбу свою с подлецом.
    Какой-то, видно, прок, связывает их властно,-
    где бедность не порок, там порок богатство?
60 «Русский пионер» №60
(Декабрь ‘2015 — Январь 2015)
Тема: чудо
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям