Классный журнал

...А зори здесь тихие. И вечера. И файф-о-клоки. И с каждым — все тише и тише. Кризис земле к лицу: всякий раз, когда спадает промышленная суета, когда слабеет дойка углеродов, — она и воскресает, и здоровеет… Да взять хотя бы тот дефолтный год — кажется, 98-й. Помнишь, как это было? Заповедник подступает к Москве… Дичь видна со шпиля МГУ… Троллейбус по уши в репейнике… О, только бы упадок выстоял! Будет леди Макбет Мценскому уезду, будет карась пруду, и стерлядь на кукане, и бунинские яблоки без червяка! А всего-то: на Оке заглохло производство, Вот и нету сбросов! И рыба с брюха стала на плавник, и вдоль берегов, наводя ботанический ужас, зацвела кувшинка, невиданная с 1913 года. Ока забыла пароходы и вообще — мотор! Когда взводом московских пижонов мы вошли в закрытый город Пущино, очаг биологов и геодезов, взрослое население минировало реку, дабы дедовским способом прервать навигацию последнего катера. Одни оставить челны и весла, весла и челны. И, переплыв на другие, заповедные берега, нет смысла возвращаться — мы и не вернулись. Нас возлюбила живность! Дикий котяра Дрысь, пришедши из кукурузы, стрельнул у нас «Мальборо», приняв за валерьянку, но после, обнаглев, упер стратегическую тушенку. В погоне за тушенкой нарвались на живых кабанов — смотрели друг на друга исподлобья, как в первый раз, как будто в докомпьютерную эру. Но кабанов отвлек на себя козлик Жора — он давно зоофилически крутился возле нас, приглашая оживить эксперименты древнеримских патрициев по сатириконовской линии, — но Жору постигла скорбная участь… его задрали нетолерантные кабаны… женилка Жоры, издав колоратурное сопрано, ушла под клык… Ого! Здесь даже фауна морально распрямляется! Лежим, опутаны ужами, как Лаокоон, у ног воркует карп, нагие травы гнутся в пояс, и ни души — лишь раз, академически гребя против течения, мимо нас прочесала с оборонительным томиком Чехова на корме одна московская корреспондентша, — но ее худосочность в пенсне не вызывала даже мыслей про абордаж… Такая мощность аукнулась в организмах, что отныне согласны только на ширококостное, в лугах, меж диких бальзаминов…

 

Здесь тянет соответствовать земле. Не люди — золото! Половина их, магистров биологии, убыла в Штаты — но только лишь затем, чтоб, возвращаясь в отпус­ка, острее чувствовать охоту, и рыбалку, и локоть Родины. А те, кто пока остался, ведут размеренный селянский быт, на свежем воздухе, по берегам… все равно институты закрыты, зарплаты нет, и к ней не так уж рвутся… пока клюет, пока не высохла грибница… Спасатель Валера, в прошлом если не профессор, то доцент, весь день на водах, как Хемингуэй на Кубе, — в многовесельном своем баркасе он уходит на тихую заводь, расчехляет ноутбук и что-нибудь несуетно мозгует: в октябре его ждут студенты в Бостоне… Дядя Володя, по совместительству начальник станции «Дельфин», изучает в пробирках Оку на предмет некоммерческого разведения осетрины… Игнатьев, сторож пущинской заброшенной усадьбы, мастерит ноу-хау — древесный ледник, сохраняющий свойства продукта вплоть до потребления… А вот и бричка егеря Шибанова, запряженная парой гнедых, — Шибанов нас отзывчиво везет в свой заповедник, на озера… егерь рад нам — мы привезли ему раритетный сборник Кастанеды на английском, — и в такт вожжам затягивает Шибанов что-то из бесед с Доном Хуаном: «Учись, любезный бенефактор, летать как угорь, плавать как перо!»

 

Что добавить об Оке к сказанному Казаковым, Лесковым? То, что мы поняли в том, кризисном, 98-м: штиль ей явно к лицу, природа давно просила — не егозить, не засорять производством среднерусскую полосу, нейтральную… Чуткая мембрана небес она… здесь боги любят пробежаться босиком по росе… и усадьба Ивана Пущина, он первый друг, он друг бесценный, уже как надо заросла, того гляди воскреснет Пушкин и кое-что еще, о чем мы не подозреваем.
 

Не суетитесь, да не суетимы будете!..