Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Другороссия

18 октября 2015 11:15
Рубрика «Следопыт», редакционная машина времени, управляемая Николаем Фохтом по ему одному ведомым правилам, сегодня заведет читателя на Аляску и перевернет ход истории.
Никакой романтики — голый прагматизм. Пугающая меня самого рассудочность в этом совершенно приключенческом вопросе. В свое время даже рассказы Джека Лондона не растопили лед: я следил за сюжетом, переживал за героев, радовался их барышам — но мне было холодно, неуютно. И чем северней по Клондайку продвигался герой Лондона или Чарли Чаплина, тем бессмысленней мне казалась вся затея — посещать эти недружелюбные земли, даже из-за золота.
 
Примерно тогда же, в детстве, я узнал леденящую душу историю про продажу русской Аляски Америке. Наверное, как и все более или менее советские люди, я с удивлением обнаружил, что совсем недавно (сто лет всего минуло в те годы) Аляска была нашей. А уж потом эту землю по бросовой цене забрали США.
 
И главное, никто в Советском Союзе не возмущался, никто эту тему не выпячивал — будто стыдились мы своего аляскинского прошлого. А может, стеснялись законности и бездарности той сделки. Ведь русский не только человек, но и народ чем в первую очередь гордится? Да, своей Родиной, но в Родине он главнее всего что ценит? Размер. Точнее, огромность. Как, бывало, произнесешь «одна шестая» — мурашки по коже. С Аляской было бы намного больше — у нас. А у Америки — намного меньше, что тоже приятно. Почему же такое олимпийское спокойствие?
 
В общем, настолько потеря Аляски в голове не укладывалась, что и не беспокоила до определенного времени.
 
Когда оно пришло, это время, когда настала пора знакомиться с фактами, читать относительно серьезную литературу, стало окончательно ясно, что Аляску продали не зря. Что не было другого выхода, что никто в империи и не расстраивался особо — наоборот, вздохнули с облегчением: Аляска с воза, так сказать. И даже посмеивались тихонько: американцы деньги заплатили, а могли бы и так забрать, со временем.
 
Не было у нас ни сил, ни ресурсов, ни, я так понимаю, идей, чтобы осваивать эту непростую территорию.
 
Но все-таки каждый раз, когда я открываю гуглмап и навожу курсор на самый большой штат США, сердце мое екает и мыслями на несколько минут я уношусь на край земли; я с высоты полета белоголового орлана инспектирую окрестности, слежу за вспышками активности на западном побережье и за монументальным спокойствием северо-восточной окраины; когда моему орлану становится холодно, спускаюсь на пару сотен метров и с хозяйским удовольствием наблюдаю за добычей нефти, газа, всевозможной и полезной железной руды, прочих хороших ископаемых; а если силы оставляют меня, приземляюсь в Форт-Россе, Национальном историческом парке, в солнечной части моей отчизны, — разомну ноги, потяну крылья, поклюю свежайшей и отборнейшей и невесть откуда взявшейся тут морошки, полакомлюсь можжевеловыми ягодами: люблю их, что поделать.
 
И в самый неподходящий момент настает прозрение: да тут теперь просто так не полетаешь — виза нужна. А ведь как хорошо бы сейчас было, если бы тогда, в 1867 году, не отдали ее, Аляску-матушку, за семь миллионов двести тысяч долларов…
 
А хорошо ли было бы? Смотрим на нашу нынешнюю Чукотку, Якутию, Сахалин — еле справляемся. Я читал доклад про эти восточные и северные земли нашей страны, целый раздел, где в пример ставится Аляска. И в промышленности там все сделано по уму, и в социальной сфере — по-человечески. Получается, что, если уж с Дальним Востоком мы едва справляемся, с Аляской нам бы раза в два-три тяжелее было. Тем более что волей-неволей пришлось бы конкурировать с сильной Америкой и Канадой. Да и в геополитическом смысле — конфликтов с соседними странами, включая Японию, за сто пятьдесят лет не избежать. А столкновение с Канадой или тем более с Северными Американскими Штатами — это уже катастрофа.
 
И отдать жаль, и оставить опасно. Но ведь я вижу, как горят глаза моего народа. Ему хочется гордиться не только на юг, но и на восток, на север. Вот так нация распахивает свои объятия: кончиками пальцев касается уже Тарханкута, но, следовательно, пальцы другой руки должны дотянуться минимум до Кадьяка, а то и на Ситке должны лежать наши пальцы, а то и на Форт-Россе. И вот тогда, в таком положении, в грандиозной мизансцене будем мы лежать щекой на Екатеринбурге каком-нибудь и услышим сердце Земли; и хорошо станет, побегут мурашки от Оренбурга до Мурманска, и встанем мы лежа в полный рост, и прошепчем Новосибирску: любо!
 
Короче говоря, ситуация такая: нам это невыгодно, но Аляска будет наша. Хотя… Почему невыгодно? Можно совместить: если найду аргументы, чтобы оставить Аляску в составе империи, она и останется.
 
И постепенно план стал созревать, наливаться соками и разными подробностями. И пришло время действовать.
 
Все это было как в тумане. Да, в общем, в тумане все и было: поздней весной тысяча восемьсот первого года я обнаружил себя в холодной избе вербовщика охтинской крепости, или как она там называется. Офицер заполнял толстые желтоватые листы внушительных размеров книги — амбарной такой, жирной, фактурной. Никола, как он сам себя назвал, не переставая писать отламывал от ржаной краюхи левой рукой, макал хлеб в солонку, закусывал. Вместе с хлебом на струганой деревяшке, похожей на разделочную доску, лежало пол-луковицы, нарезанная строганина. Никола управлялся одной левой. Хлеб — соль, потом лук — соль, строганина — соль. И финал комбинации — хороший глоток ревеневого киселя из деревянной крынки.
 
— Так, выходит, грамотный? — От писанины он так и не оторвался.
 
— Более-менее…
 
— Это как? Чудной у тебя разговор. А зачем на «Михаила»-то тебе? Да еще через Кактык идти — грамотному-то? Украл чего?
 
— Я наукой занимаюсь и пишу летопись морских путешествий. Вот до северов добрался, хочу подвиг русский запечатлеть.
 
— Красиво говоришь. Но, думаю, украл. Одежда новая, нездешняя, крепкая. А чего воняет так?
 
— Так я как научила Марфа, которая за казармами живет, знаешь? Купил у нее пару локтей полотна и сала котика — немного, а то у нее дорого все. Растопил сало да промокнул. Потом неделю вялилось на солнце. А Марфа мне и доделала балахон, вон, с двумя карманами, с башлыком. Так и от вет­ра, и от дождя можно укрыться.
 
— Только подванивает сперва. Но потом ничего, выветрится. Особенно в походе. А что умеешь? В море ходил, ученый?
 
— Нет, первый раз.
 
— И какой от тебя толк? Ты что ж, казенную копейку за так хочешь получать? Делу ты не обучен, здоровья в тебе только рост изрядный — а это значит, обжирать станешь команду. Да и, между нами говоря, сгинешь ты в этом походе. На «Святом Михаиле» люди суровые идут, с опытом. Половина сидельцы, которых в города другие не пускают. Вот они сюда и текут — чтобы за море перебраться. Там ведь как случается: дойдет судно до Новоархангельска — человек двадцать местных, с женами тамошними и детьми, обратно домой запросятся. Нужно место на борту — вот где десять, где пять человек команды останутся на Аляске, там начнут новую жизнь. Понимаешь, ученый? Я к тому говорю, что с ними надо еще дойти хотя бы до Кактыка, — душегубы, одно слово. По башке двинут багром — и за борт. Никакая тебе Марфа с ее башлыком не помогут.
 
Никола засмеялся неожиданно детским смехом — звонко, заразительно.
 
— Я стряпать могу. Рыбу солить, кашу варить.
 
— А, вот это дело. Посмотрю сейчас, так… Стряпать на «Михаиле» некому, повезло тебе. А так как ты у нас грамотный, ученый — будешь вести бортовой журнал. И ты не кривись, не кривись, ишь… Я тебе, между прочим, жизнь спасаю: если только кашеварить будешь, заставят и вахты стоять, и другой работой заниматься. А писарское дело — чистое. При капитане все время. Того и гляди, выживешь. Хотя на Аляске у тебя шансов мало. Мужики рассказывают, люто там. Дожди, снега. Сам не был, врать не стану, но и какие разговоры ходят, тоже таить не буду.
 
Я уже устал сидеть на плохо струганной, с занозами скамье и смотреть, как тезка смакует немудреную — а другой тут и не бывает — снедь. Но пришлось еще выслушать пару сплетен про Марфу — только после этого отпустили меня собираться. Отваливали послезавтра в пять утра. До Новоархангельска несколько месяцев.
 
Как ни странно, морское путешествие проходило гладко. От заполнения журнала, слава богу, капитан меня избавил — это каким же надо быть дураком, чтобы неморскому человеку поручать такое важное дело? Да и в помощниках у капитана, Федора Константиновича, уже был нужный человек. Я стал готовить. А чего там готовить: каша пшенная с солониной. Каждый день. Сам пек хлеб — но это почти праздничное блюдо. А уж когда меда добавлял в тесто — так совсем счастье было за столом. Мед команда так ела или с травяным чаем. Чай мне заваривать не всегда позволяли: в команде были отменные травники со своим запасом душистого, диковинного для меня стаффа. Чтобы завоевать авторитет, я к зверобою или ромашке незаметно добавлял пакетик припасенного черного байхового чая. Мужикам нравилось, но никто не удивился: искушенные чаехлебы сразу засекли китайский лист, как они его называли. На Дальнем Востоке он не прижился из-за дороговизны: сразу в Петербург да в Москву уходил, туда, где барам по карману.
 
А еще вся команда, и я разумеется, жевали сосновую смолу — от цинги. Бывалые моряки, у которых не один переход до Америки и обратно, употребляли жевательный табак. Ловили рыбу. Крупную солили бывалые, мне оставляли мелочевку. Я использовал ее, можно сказать, на перманентной основе. Часть только что выловленной жарил на чутке (как они называли) топленого масла, другую — присыпал солью, эту уже через сутки-полтора можно было употреблять. Пару дней ели малосольную, что оставалось — подвешивал на тетиве на камбузе. Четыре дня — и готова вкуснейшая провесная. Остатки уже вывяливал до сухариков — а там и новый улов поспевал.
Несложный, но долгий был переход, отнял у нас чуть ли не пять месяцев — лихую погоду пережидали на Камчатке несколько недель. Но зато и времени поразмышлять над судьбами этого края предостаточно. Честно скажу, с каждой милей, которую мы делали по направлению к Кадьяку (пока его все называют «Кактык»), мне все жальче становилось отдавать Аляску американцам. Я еще не ступил на эту заповедную землю, а уже на своей шкуре испытал, как нелегко было просто добраться туда, зацепиться за эти камни, за этот холод и горную мерзлоту. Новоархангельск — это еще курорт, а вот северные земли Аляски — чистая Арктика. С 1732 года, когда члены команды бота «Св. Гавриил» достигли Аляски, до начала девятнадцатого века — по большей части муторная, а иногда и кровавая борьба за материк. Обычная колонизация — циничная и жестокая. Семьи аборигенов брали в заложники, чтобы мужчины-охотники выходили на промысел морских бобров и котиков, которые ценились чуть ли не выше золота. В ответ — партизанские, тоже вероломные вылазки бесстрашных тленкитов, разорение Новоархангельска, возвращение Новоархангельска и так далее, и тому подобное. Много пролито крови, много сил потрачено, судеб положено. Шелехов, Баранов, Резанов — знаменитые покорители Аляски — своего добились: Россия закрепилась на этой земле. Дальше Российско-американская компания, которая управляла Аляской, двинулась на юг, к Калифорнии, и основала Форт-Росс. Северным русским землям нужна была житница: в северном климате выращивать хлеб, скот было очень сложно. Форт-Росс стал теплым и сытным подбрюшьем. Стратегически, короче говоря, все было верно — но тактически Россия, метрополия не справилась. Аляска требовала быстрых, точных, современных решений. Имперская коррумпированная бюрократия потеряла интерес к этой земле, как только были сняты сливки. Понятно, что Аляске надо было давать административную самостоятельность. Ну смешно же, что такой территорией управляет коммерческая организация; на территории края не было полиции, судов — можно сказать, что там не было нормального управления. Но дать самостоятельность далекой территории — это огромный риск потерять ее, с точки зрения имперского чиновничества: в казну-то, может, и поступит чего, но вдруг большая или значительная часть останется там, на месте? А если вольнодумство какое, бунт по типу пугачевского? Вот уж куда бы ломанулись все вольнолюбивые сорвиголовы. Там и теперь разбойников пруд пруди… Да и руководству Российско-американской компании упускать власть не хотелось — думаю, даже в большей степени влиятельные и смелые покорители новых земель, руководители РАК лоббировали неполитическое, коммерческое решение вопроса Аляски. Коммерческое решение и было найдено — Аляску продали.
 
 
Все эти размышления наводили на мысль, что на Аляску я иду зря, точнее, рано. Но и не поехать не мог: это была своего рода ревизия, рекогносцировка, аудит.
 
Новоархангельска достигли к августу. Федор Константинович, наш капитан, был очень недоволен: он не хотел тут зимовать; а задержись мы хотя бы на пару недель — все, до льда не успеем вернуться.
 
— Ты, Николай, решайся. Времени у тебя пара дней. Разгрузимся — и сразу обратно. У меня дочь в Тобольске рожать собралась на Святки, мне застрять тут никак.
 
Новоархангельск — большой город. Скоро он станет чуть ли не больше Тобольска и Иркутска, в тридцатых годах его окрестят вообще северным Парижем. Но сейчас это обычная крепость, большая, крепко построенная. Через год ее сожгут индейцы, вырежут все население — Баранов вернется, отстроит все заново и сделает столицей Аляски. Даже офис Российско-американской компании перевезет из Иркутска сюда. И отсюда двинется на юг, к Форт-Росса.
 
Так уж получилось, что в первый же день от разгрузки меня освободили и я с капитаном попал на обед в дом Баранова.
Александр Андреевич оказался человеком очень живым, даже обаятельным. При этом чувствовалось, что характер у него железный. Не просто бесстрашный — беспощадный. Он ни разу не спросил у Федора Константиновича, как прошел поход: живы, и то хорошо. Он все поглядывал на меня, я его раздражал.
 
— Так вы, сударь, ученый? А по какому направлению — геодезия, агрономия? Что вас привело в наш забытый богом край?
 
— Александр Андреевич, я писатель скорее. В столице считают, надо начать летопись славных дел. Вот я, так сказать, первая птичка, в смысле ласточка.
 
— Птичка… Странно, что это прошло мимо меня. Это что ж, прямо Государево поручение?
 
— Не прямое, откуда нам… Мы своеобразный союз любителей своей страны, Отчизны, Родины, можно сказать. Птенцы гнезда… Выпускники Московского университета! — Это как-то само у меня вырвалось, я стал лихорадочно вспоминать: был ли уже тогда университет на Руси?
 
— Ломоносовцы, шуваловцы — похвально. Но постойте, вы какой же из факультетов окончили, милостивый государь?
 
— Я-то…
 
— Не медицинский ли? У меня фельдшер умер, обморозился зимой, жуть какая смерть. И не помог себе сам. Образования, небось, не хватило.
 
Баранов и Федор Константинович дружно, как по команде, рассмеялись.
 
— Да ты, Николай, не журись из-за допроса моего. Мне и впрямь интересно, люди наперечет. А то, может, останешься?
 
— Я философский окончил — но теперь вот истории решил себя посвятить. С товарищами, — зачем-то прибавил я.
 
Баранов вдруг переменился. Стал стальным каким-то, страшным, можно сказать. Он, будто я испарился, растаял, исчез из комнаты, обратился к моему капитану:
— Погубят нас эти умствования. Россию надо укреплять, а не философствовать. Пустых людей развелось настолько, что мне отыскать полезного человека невероятный труд. Как иголку в стоге сена. Сейчас надо вот тут встать крепостью и грызть землю, с Божьей помощью удалять индейцев, варваров этих и язычников. А вы, Федор Константинович, везете пустышки, да и сами… Не успели прийти — назад собрались. Дело никто не хочет делать, вот что я скажу.
 
Мне стало как-то не по себе, я встал, попрощался и вышел вон.
 
Баранов даже не заметил.
 
 
Вообще, зря он так. В моей замечательной кожаной сумке лежало десятка три подробных карт, на которых отмечены золотые жилы, нефтяные и газовые месторождения, запасы меди… После разговора с Барановым окончательно ясно: время еще не пришло. Они тут еще балуются добычей меха морского бобра, подстерегают китов и только в недалеком будущем смекнут, что можно торговать льдом — и это будет одним из самых прибыльных бизнесов Аляски предпродажной. И чего бы стоили мои карты — да Баранов в обморок бы упал, посчитав, какое тут надо развернуть производство по добыче железной, например, руды. Нефть его не заинтересовала бы — пока она только в аптеках продается, как чудодейственная органическая мазь. Золото… За золотом все-таки надо углубиться, пойти на восток материка, а потом еще восточнее. Баранов себе такого не мог позволить. К тому же, если он объявит, что золото точно есть (а догадки по поводу аляс­кинского золота были всегда), от Российско-американской компании и следа не останется. Государство быстро монополизирует добычу.
 
Короче говоря, я не стал дожидаться, пока капитан выйдет после этого внезапного разноса, сделал несколько шагов по теплому песку, вдохнул свежайшего, целебного воздуха благодатного края, и — внезапно совершенно ниоткуда грянул ливень. Только что солнце, не такое уж и жаркое, осеннее такое, питерское солнышко — и вдруг ледяной, а не тропический дождь. Я понял, что это окончательный знак, и свалил с Аляски.
 
 
Ясно, что лучшего времени, чем год, когда решили продать Аляску, не найти — чтобы все повернуть в лучшую сторону. Но, как я говорил, дело не в том, что мы сделаем, дело в том, что мы будем делать потом, когда продажу удастся предотвратить. Именно план по изменению Аляски и должен стать аргументом.
 
Главным козырем в моих руках были эти самые карты природных ископаемых. К середине девятнадцатого века они только повысились в цене. К шестидесятым годам уже и нефть станет набирать силу, а уж про аляскинское золото заговорят в полный голос — только ресурса не будет разведать золотоносные жилы. Медь нужна будет до зарезу, железная руда: военная промышленность во второй половине века крепнет, меняется на глазах. Главные европейские державы с невиданной скоростью модернизируют вооружения; уже после продажи Аляски Россия вынуждена будет втянуться в эту гонку. Она, Россия, в общем-то, не отстанет далеко от Англии, Франции, Германии и Америки, но будет жестко не хватать финансов в первую очередь. Семь аляскинских миллионов положения не исправят, а вот аляскинское золото вполне поможет.
 
Но, конечно, любой здравомыслящий политик, едва увидев мои подробные карты, первым делом спросит: но это все на десятилетия, результат лет через тридцать, а кризис, в том числе финансовый, уже сейчас. Россия просто надорвется, если попытается совершить рывок такого масштаба.
 
Вот в чем проблема.
 
 
Еще перед поездкой в Новоархангельск я решил проконсультироваться у своего однокурсника Федора Соловьева, который давно, еще из СССР, переехал в Анкоридж. Ему-то виднее. К тому же, как выяснилось, Федор не только мечтал: он пробивает идею строительства туннеля под Беринговым проливом, чтобы соединить Россию и США железной дорогой. Организовал для этого компанию, проводит даже сбор средств. Он, конечно, сразу понял меня. Мы поговорили в чате, а потом обменялись несколькими письмами — так удобнее, разница во времени.
 
Федор подошел очень обстоятельно: он подробно описал историю своего переезда из Москвы на Аляску. Жаль, это не относится к делу, но история замечательная, фантасмагорическая. Я читал и не мог поверить, что тоже жил в это время. Ведь тоже своеобразный пространственно-временной парадокс — конец восьмидесятых — начало девяностых. Железный занавес, как говорится, пал, открылся огромный, необъятный мир, со всех сторон хлынули продукты, одежда и электроника, объем информации соответственно увеличился на порядок — но удивительным образом до всего было рукой подать. До первого миллионера — он пил за соседним столиком, до первой тысячи долларов, до новой машины, до Аляски в конце концов. То есть все было очень далеко и маловероятно (особенно новая машина), но в то же время это просто стало возможно; ты мог думать об этом в реальном времени. Я вот помню абсолютно правдивую историю, когда мне позвонил приятель и буднично, делово спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кто продает списанный нефтяной танкер. Потому что есть покупатель и комиссионные — миллион долларов. Я целую неделю, кстати, искал поставщика и был очень близок к цели. Но кто-то опередил, и надобность в танкере отпала.
 
А уж Аляска оказалась близка как никогда — и у Федора она получилась.
 
 
— Анкоридж по климату мало чем отличается от Москвы или, скорее, от Санкт-Петербурга — они с ним почти на одной параллели. Суровости жизни никакой нет, наоборот — жизнь очень легка! Нет пробок, кроме быстро проходящего замедления на дорогах в 7–8 утра и в 4–6 вечера. Все очень близко. Я живу в хорошем районе в центре города. Вокруг — лес. Нет суеты, если только люди не создают ее себе сами. Конечно, хочется тепла. Все аляскинцы, кому позволяют средства, едут в отпуск, на выходные на Гавайи, во Флориду и в другие теплые места.
 
— А как думаешь, правильно, что наши продали Аляску?
 
— Вне всяких сомнений: это большая польза и для Америки, и для местных жителей — индейцев, которых зовут native. Будь эта территория российской — все было бы как на Чукотке или даже хуже. Другой вопрос, осталась бы Аляска советской?!
 
— А куда бы она делась?
 
— А вот я думаю, что на Аляску сбежали бы белогвардейские войска и провозгласили бы там, как и на Дальнем Востоке и других территориях Российской империи, республику, не подчиняющуюся Советам. Возможно, американцы помогли бы отстоять независимость внесоветского русского пространства. Тогда Аляска была бы второй русской страной в мире. В нее направился бы весь поток белой иммиграции, интеллигенции, и на протяжении всех времен она собирала бы в себе всех иммигрантов из СССР и России. Вот это было бы чудесно! Это была бы высокоразвитая страна европейского типа, сохранившая культуру ушедшей империи и богатая своими учеными, изобретателями, артистами, художниками, писателями. Ее бы ненавидел Сталин, засылал бы туда своих энкавэдэшных агентов, как делал это в других странах, куда уезжали русские, включая сами США, но под покровительством США она бы выжила!
Бинго! Вторая русская страна, Другороссия — вот что должно было случиться с Аляской. Но сделать все надо, конечно, до большевиков. Как и планировал, в восемьсот шестьдесят шестом году.
 
Как всегда, самое главное — найти ключевую фигуру, с кем можно работать по Аляске.
 
Подготовка продажи Аляски велась в обстановке секретности. В принятии решения принимали участие четыре человека: Государь Александр II, его брат великий князь Константин Николаевич, министр иностранных дел Александр Михайлович Горчаков и российский посланник в Вашингтоне Александр Эдуардович Стекль.
 
Император отпадает: лично с ним поговорить нереально. Только через посредника, что сразу снижает шансы многократно.
Таким посредником мог бы стать Горчаков. Его можно было бы убедить: человек он честолюбивый, к продаже относился сдержанно-скептически, и, самое главное, он очень не хотел войти в историю с пятном участника продажи русской земли. Но, честно говоря, не хотел опять к нему обращаться. Мы уже спасли Пушкина, второй раз было бы перебор. Тем более черт его знает, что там с временным континуумом. В той параллельной реальности, куда я собирался сунуться со своей Аляской, — Пушкин спасен, Горчаков помнит меня? Или это исходный мир, где ни Пушкина, ни второго тома «Мертвых душ»? Да и Александр Михайлович с годами да с новой должностью куда как осторожнее стал. И речь не о лицейском друге, а о государстве российском. Что-то не хотел я трогать Горчакова.
 
Великий князь считается зачинщиком всей этой истории, продажи Аляски. Он на первый взгляд наименее приемлемая фигура. С другой стороны, его идея продать далекую русскую территорию — от безысходности. Главный разрушитель крепостного права в России, человек, который отменил телесные наказания в армии и на флоте, военачальник, затеявший и осуществивший грандиозную модернизацию русского флота, — может быть, ему просто не хватило ар­гументов, чтобы придумать для Аляски другую судьбу?
 
Стекль — всего лишь посредник. Тут никакой геополитики и конспирологии: он заинтересован в продаже Аляски, потому что получит что-то вроде комиссионных за посредничество. Вполне официально.
 
Таким образом, получалось, что моим агентом влияния должен стать великий князь. Но как с ним встретиться?
 
Я бы не сказал, что Анна Кузнецова, девятнадцатилетняя девица, которая сидела передо мной, отличалась какой-то особенной красотой. Даже с учетом обаяния молодости и таланта она, скорее, была дурнушкой. С другой стороны, я хорошо понимал великого князя: прелестное дитя. Раскованная, я бы даже сказал — современная по меркам другого, моего века, артистичная. Непосредственная — пьет шоколад, болтает под атласным халатом ногой, смеется и очень хорошо, правильно слушает.
 
После представления балета «Конек-горбунок» я проник за кулисы, преподнес корзину цветов, успел сказать пару комплиментов, похвалив технику молодой балерины, и упомянул, что ее танец не хуже иных прим парижского и итальянского театра. Ну, что-то такое. Анна Васильевна загорелась поболтать о европейском театре — она никогда не видела, но ей очень интересно. Я знал, что Константин Николаевич на спектакле, что у них уже несколько месяцев настоящий роман и что он обязательно пойдет за кулисы.
 
Он заглянул: без провожатых, в штатском, с идеально уложенной прической, в бордовых лайковых перчатках, с сигарой в левой руке. Увидев меня, князь смутился, а потом, мне показалось, пришел в ярость — но, разумеется, сдержался.
Анна нас представила.
 
— Константин Николаевич, наш гость утверждает, что я уже сейчас могу танцевать Царь-девицу! И что у меня прекрасный шаг и хорошие данные, представляете?
 
— А вы, милостивый государь, кто? Антрепренер? Или газетчик, может быть?
 
— Да нет, я не газетчик. Путешественник. Немного интересуюсь наукой, изобретательскими новинками, вообще прогрессом… Англия, Франция, Германия, Соединенные Штаты, был в Канаде, добрался до Аляски, там провел почти полгода…
 
— Господи, да что же интересного на Аляске? Особенно с точки зрения прогресса?
 
Я обратил внимание, что Константин Николаевич встревожен, зажат. Ну, это понятно: роман только начинается, они встречаются тайно — раскрытие адюльтера еще не кажется ему возможным (Анна Васильевна родит ему пятерых детей, великий князь откроется жене и фактически признает всех своих побочных детей). Константин Николаевич так разволновался, что совсем забыл про сигару, она минуту уже как потухла. Я достал из кармана сюртука «Зиппо» и предложил князю прикурить. Тот завороженно смотрел на зажигалку, прикурил, но попытался виду не подавать.
Продержался он три минуты.
 
— А что же это за вещица? Я впервые вижу такую. Это сталь? И что за запах, на чем она горит?
 
— Константин Николаевич, это мне как раз на Аляске подарили. Все, можно сказать, из местных продуктов. Корпус стальной — железная руда с северо-востока, горит на бензине, который перегнали из аляскинской нефти.
 
— Да как же это устроено! И удобно. И горит ровно. Блестящая вещь. А на каком заводе изготавливалась?..
 
— Господа, а давайте поужинаем у меня. Вы и поговорите о своем. А может, и мне перепадет — узнаю не только про ваши скучные мужские дела, но и о театре поговорим.
 
Мы отправились на Английский проспект, в уютную квартиру на первом этаже (потом Константин Николаевич купит весь двухэтажный особняк).
 
Надо отметить, что я как бы и не знал, что передо мной брат Государя. Просто болтливый незнакомец, который интересуется прогрессом и балетом, встретил господина из хорошего общества со схожими интересами. Никаких подозрений в лоббировании или шпионаже.
 
Разумеется, мой кожаный планшет был со мной. Кухарка Кузнецовой подала холодный ростбиф с брусничным вареньем, икры, холодной же осетрины с хреном. Нам с князем поставили коньяк, Анна Васильевна пила шампанское.
 
Про театр так и не поговорили, каюсь. Зато я ознакомил великого князя со всеми своими картами, наврав про секретные канадские экспедиции. Я связал интерес Штатов к Аляске именно с этими исследованиями, которые проводились десять лет.
 
Я видел, что князь крайне заинтересован. Тут я приступил к главной, политической части.
 
Моя теория состояла в следующем: на Аляске создается территория с отличным от остальной России политическим устройством. Например, монархическая республика. С наместником — это должен быть не Государь Император, а его доверенное лицо, может быть, кто-нибудь из царской семьи, предположил я. В республике своя законодательная и исполнительная власть. Освобождение от имперских налогов на двадцать лет. Организованная «золотая лихорадка»: русские старатели осваивают золотые месторождения — первый этап. Под старателей развивается инфраструктура. Республика, предположим Другороссия, зарабатывает на лицензиях для старателей. Эти деньги идут на освоение месторождений меди, других металлов. Строятся университеты, заводы. Через десять лет на западном побережье — несколько военно-морских баз с кораблями самых последних моделей. Не просто винтовых, а с принципиально другими двигателями, которые работают на бензине. Нефтедобыча, нефтепереработка. Все предприимчивые люди стремятся на Аляс­ку, в Другороссию. Либеральные мыслители и политики, даже социалисты находят тут приют и воплощают свои идеи и конструктивно тратят свой общественный темперамент. Полная свобода предпринимательства. Армия исключительно наемная: высокое денежное довольствие, отличные социальные условия. Аляска — промышленный, военный, политический полигон Российской империи. Через двадцать лет империя получает одного из самых щедрых налогоплательщиков. Опыт освоения Аляски переносится на Дальний Восток, Камчатку, Сибирь. Другороссия настолько сильна, что ни у Америки, ни у Японии даже мысли не возникает отнять эти земли. Россия усиливает свои позиции в дальневосточном регионе… И да: соединяем Россию и Аляску железной дорогой, под Беринговым проливом — наработки уже имеются.
 
Анна Васильевна уже пожелала нам спокойной ночи, мы же просидели до десяти утра. И добил я князя, вручив ему отпечатанный трактат, где все предложения изложены подробно.
 
— Я прочитаю — обязательно верну вам. Где вы остановились?
 
 
До декабрьского совещания, на котором должна решиться судьба Аляски, осталось три месяца. Я почти не сомневался, что этого времени хватит, чтобы Константин Николаевич проанализировал ситуацию, посоветовался с Горчаковым — который уцепится именно за то, чтобы оставить Аляску любой ценой. А если будет принято решение не продавать, альтернативы моей стратегии у правительства, у Александра II просто не будет.
 
Мы получим еще одну Россию на другом континенте. Другую Россию, которую мы потеряли однажды. Точнее, чуть было не потеряли.   
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Сергей Демидов
    18.10.2015 12:13 Сергей Демидов
    Идею продажи выдвинул.... и следует переубеждать того, кто выдвинул идею...
58 «Русский пионер» №58
(Октябрь ‘2015 — Октябрь 2015)
Тема: Время
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям