Классный журнал

10 октября 2015 12:30
Расширение самой почетной рубрики «РП»: не один пионер-герой, а целая их галерея представлена читателю обозревателем «РП» Александром Рохлиным. И хотя описанные события произошли еще до рождения нашего журнала, это не умаляет героизма пионеров.
В редакцию звонила гражданка Ягода из города Омутнинска Кировской области и умоляла спасти ее мужа. Оборону нашей редакции от читателей держала секретарь Любочка. Женщина с опытом работы на козловом подъемном кране сор­тировочной станции Поворино ЮВЖД, она со всеми людьми умела разговаривать сверху вниз. Даже с главным редактором. Поэтому несчастливой гражданке из Омутнинска сообщалось, что редакция не милиция, не больница и не церковь и спасением мужей не занимается. Но Ягода звонила несколько раз, пока Любочка не укатила в отпуск, а на ее место временно не назначили Георгия Михайловича — водителя главреда. Тот, даром что прошел войну от Днепра до Одера в танковой армии Лелюшенко, был добрейшим человеком. К людям относился с жалостью. Поэтому, выслушав очередную слезную корреспонденцию из Омутнинска, он не «отшил» женщину пулеметной очередью, а дал ей надежду, то есть телефон репортерского отдела. То есть мой.
 
И я поехал в Омутнинск. Понятное дело, не к Ягоде, а к деревенскому изобретателю летательных аппаратов Семенову. А уж заодно… может быть, не могу ничего обещать, я постараюсь, редакция не милиция и не больница… но вы не отчаивайтесь… до встречи и т.д.
 
Омутнинск лежал в сугробах. Семенов встречал меня на вокзале. Невысокого роста, лысоватый мужчина за пятьдесят. С хитрым прищуром в глазах. От всего отнекивался…
 
«Не, я не изобретатель… не-е, ничего особенного… куда уж мне… не инженер я, а зоотехник… Самолет? Какой там самолет… корыто с крыльями… не-е не летал… одни слезы… Моск­ве не понравится». И все в таком духе. Я уже начал расстраиваться. Клиент не тянул на репортаж.
 
Мы остановились у пошарпанной пятиэтажки. Во дворе рядком теснились продуктовые киоски, наглухо забранные в решетки от земли до крыши.
 
— От ночных шарамыг, — сказал Семенов. — Комбинат на ладан дышит. А здесь мой друг живет. Вот у него настоящий самолет.
 
— Прямо в квартире?
 
— Ну и что? Он же настоящий изобретатель. Мы с ним за одной партой в школе сидели. У нас и фамилии похожие… Я Семенов, а он Тяньшанский.

Не поспоришь…
 
Мы поднялись на пятый этаж и вошли в квартиру Тяньшанского. Келья монаха в Синайской пустыне обставлена богаче, чем жилплощадь, которую я увидел. В ней не было ни одного предмета мебели. Только кухонный стол, заваленный газетами, и одна табуретка у окна. Голые стены, понятное дело, ни одной занавески на окнах. В самих окнах маячили трубы металлургического комбината. Но при этом ходить по квартире было почти невозможно. Некое подобие тропинки вело из коридора мимо кухни в комнату. Все остальное пространство занимал… самолет Тяньшанского. Он был разобран на тысячи деталей и узлов и довольно аккуратным образом застилал собой паркет кельи. Сама келья была тесновата — самолету. Только недюжинное воображение инженера, влюбленного в небо, видело в этом хаосе стройное тело покорителя облаков.
 
Сам Тяньшанский лежал на полу под какой-то крупной деталью корпуса и спал.
 
— Коля! — позвал Семенов друга.
 
Тот не отозвался.
 
— Уморился… — вздохнул Семенов. — Небось, всю ночь мас­терил и разбирал.
 
В голосе его сквозила неподдельная нежность.
 
— Одна, но пламенная страсть! — процитировал Семенов. — Мы с ним с детства летательными аппаратами увлекались. Только у меня хозяйство, жена и прочее… А он…
 
— Что он?
 
— Освободился.
 
— То есть?
 
— Жена ушла, все с собой унесла. А как с таким жить? Он же, кроме самолетов, ни о чем не думает. Смену отшарашит на комбинате — и сюда, ковыряется, рисует. Живет на одном хлебе и воде.
 
— А зарплата?
 
— Жена забирает прямо с завода.
 
— Послушайте, — меня осенила догадка, — а у его жены девичья фамилия случайно не Ягода?
 
— Тсс! — выразительно прошипел Семенов.
 
В этот момент Тяньшанский шевельнулся под фюзеляжем и отчетливо произнес:
— Дуня!
 
— Ишь ты, — удивился Семенов, — зовет. Снится, видать.
 
— А разве ее не Людмилой Петровной зовут? — удивился я.
 
— Кому Людмила Петровна, а кому просто Дуня, — ответил Семенов. — Баба она неплохая, но вредная. Тяньшанскому не ровня. Он все про небо, а она — где деньги, скотина? Как детей одевать, обувать? Почему на юг не едем в отпуск? Разве так можно с мужской мечтой?
 
— С мужской мечтой так нельзя, — согласился я, и мы постояли в почтительном молчании. Каждый думал о своем. Самопожертвование восхищало, но и настораживало. Можно ли заходить так далеко?
 
Тело инженера Тяньшанского, утомленное ночным самолетостроением, больше не шевелилось.
 
Я понял, что к гражданке Ягоде не поеду.
Семенов отвез меня к себе в деревню, 40 км от Омутнинска, и началась тяжелая, но привычная журналистская работа.
 
Меня кормили, поили, парили в бане, укладывали «греть кос­точки» на русской печке, я сползал к столу лепить крохотные вятские пельмешки, меня снова кормили, поили самогоном, очищенным молоком, и усаживали на самом лучшем месте перед телевизором для сакрального действа — мы смотрели подряд «Поле чудес» и «Чего хочет женщина?». Соборность наша была так велика, что я смотрел, млел, сопел и вздыхал одновременно с домочадцами Семенова. И помыслить не смел, что может быть другая жизнь.
 
Конечно, в кратких перерывах между основными занятиями меня водили в сарай. Взглянуть на семеновский пепелац. Это было вполне себе летательное средство с телом от байдарки и сердцем от газонокосилки. Крылья пластиковые, на хвосте звезда. Средство ждало весны, оттепелей и крепкого наста на озере, чтобы взлететь. Полеты проходили два раза в году, в марте и августе. Летом — на полях, после сенокоса. И все же Семенов показывал мне самолет без азарта, с некоторой прохладцей. Приговаривая свое: «Москве это не понравится».
 
Осмотрев, пощупав и поцокав для виду языком над аппаратом, я спросил:
— А что ей понравится?
 
— О! — многозначительно произнес Семенов. — Есть у меня кое-что для Москвы… Просьба отвезти и передать лично в руки.
 
Я согласился. А как не согласишься после пельменей? Потоптавшись еще в сарае-ангаре, мы вышли на улицу. Село утопало в сугробах. Вечерело. Наступало время сумерничать — пить чай с земляничным вареньем. От одной мысли — пережить подобный опыт — журналистское сердце сладко ныло и приходило в трепет.
 
Когда все улеглись спать, Семенов пришел ко мне в «загородку» за печкой. Вид у него был торжественный и заговорщицкий.
Словно он придумал верный способ, как свергнуть советскую власть. У изобретателя в руках был пакет.
 
— Вот! — сказал он без долгих вступлений. — Принес.
 
— Что это?
 
— Ответ на вопрос.
 
— Какой-то, видимо, философский вопрос, из разряда вечных?
 
— Вот именно, — быстро согласился Семенов.
 
— А кому надо передать?
 
— Ведущей шоу «Чего хочет женщина?».
 
— Э… — промямлил я в некотором замешательстве.
 
И открыл пакет.
 
Там лежал мужской половой орган, наиискуснейшим образом вырезанный из можжевелового дерева. Все подробности строения и формы были тщательно и художественно соблюдены. Член превышал размеры среднечеловеческого примерно раза в два с половиной. Смотреть на него было одновременно страшно и — чего скрывать — увлекательно. Держать в руках — крайне неловко. Отложить в сторону — попахивало святотатством. Впрочем, пахло можжевельником, и необыкновенно вкусно.
 
— И как это вы… — пролепетал я.
 
— Так… — скромно заметил автор. — Размышлял зимними вечерами. И пришел к выводу. Это единственное…
 
— Я думал, вы изобретатель.
 
— Я — зоотехник, — повторил Семенов, — но в душе художник.
 
Он положил член на табуретку и вышел. Спать с можжевеловым фаллосом мне не нравилось. И я спрятал его под кровать.
Утром, выйдя «до ветру» на улицу, я увидел, что в небе кружит неизвестное воздушное средство. Это был человек с колесом за спиной и парашютом над головой. В ногах у него развевалось знамя с надписью и рисунком. Разобрать слова мне не удалось. Пилот сделал два круга над деревней, помахал мне рукой и пошел на посадку.
 
«Не много ли авиаторов на один населенный пункт?» — подумал я и вспомнил «художества» Семенова.
 
«А что у этого на уме, неизвестно…»
 
Чай пили долго и основательно, снимая засахаренную пленку с вишневого варенья, вместе с телевизором и ведущими «Доброе утро, страна!». У них за спиной — хилые московские сугробы. У нас — нехилые вятские. Вот и вся разница. А семья, почитай, одна.
 
— Что это за Карлсон у вас летает по утрам над деревней? — спросил я.
 
— Это не Карлсон. Это Сашка Кузнецов, — ответствовал Семенов. — Сын моего однокашника.
 
— А он кто?
 
— Да так… — уклончиво ответил Семенов. — Ничего особенного.
 
— Священником у нас служит, — добавила жена Семенова. — И от него жена сбежала.
 
— Священником?!? — Я даже ложку варенья назад в блюдце положил. — И летает на параплане?
 
— Только по воскресеньям.
 
— Почему только по воскресеньям?
 
— Народ зазывает на службу. Но все равно не помогает.
 
Жена Семенова посещала баптистские собрания. И к попам была настроена скептически.
 
Выпив чаю, я отправился в церковь. Для этого требовалось пересечь заснеженное поле и за старым прудом с ветлами выйти на пригорок. Храм был большой. Явно строился в благополучные времена да на купеческие деньги. Тысячи две народу мог запросто вместить.
 
Внутри было пусто и холодно. В углу топилась маленькая буржуйка, но ее усилий явно не хватало. Возле печи на лавке сидел молодой священник в валенках и грелся.
 
— Служба уже кончилась? Здравствуйте… — спросил я.
 
— Она и не начиналась… Здравствуйте, — ответил поп. — Псаломщик заболел.
 
— То есть петь некому?
 
— Некому. А жена… матушка то бишь… на учебу уехала. А одному служить запрещено. Нужен хотя бы еще один человек.
 
Поп совсем загрустил.
 
— Это вы летаете на параплане? — спросил я.
 
— Да.
 
— А что написано на знамени? Мне не удалось разобрать.
 
— «Покайтесь! Ибо приблизилось к вам Царство Небесное». Цитата из Евангелия.
 
— И как народ, кается?
 
— Как видите… — Он развел руками.
 
Дрова уютно трещали в прожорливой буржуйке.
 
— Там еще кони нарисованы, — добавил поп. — Дочка моя рисовала.
 
— А кони зачем?
 
— Это лошади Апокалипсиса… Знакомы?
 
— Фрагментарно.
 
— Скорее бы…
 
— Что?
 
— Да Апокалипсис этот…
 
— Ну вы… даете.
 
— Зима долгая у нас.
 
В окне за спиной священника вдруг показалась голова в мок­рой шапке-ушанке. Лицо прилепилось к стеклу и пристально разглядывало нас.
 
— Вот, похоже, прихожанин к вам просится, — сказал я.
 
Священник оглянулся.
 
— Это Макарка. Местный «дурачок». Машину времени изобретает. Это он, скорее, к вам, а не ко мне.
 
Поп вздохнул и встал.
 
— «Отче наш» знаете? — спросил он. — Или тоже — фрагментарно?
 
— Знаю, — сказал я.
 
— Споем, что ли…
 
И мы спели «Отче наш». Мы замерзали в ледяных чертогах Снежной Королевы. И звали на помощь.
 
Макарка — субтильный мужичок с соломенными бровями — сидел в сугробе и ковырял веткой норку.
 
— Журналист? — придирчиво спросил он. — Московский?
 
— Так точно.
 
— Я тут придумал кое-что. Возьмешь в Москву?
 
Макарка стянул с головы мокрую шапку. Так просьба звучала убедительнее.
 
— Машину времени?
 
— Не-е. Ее я еще не доделал.
 
— А что еще?
 
Макарка вытащил из полушубка небольшой сверток. Я приготовился к сюрпризам. Но в чистое вафельное полотенце был завернут миниатюрный космический корабль, уменьшенный «минимизатором» до игрушечного состояния. Корабль имел два корпуса. Внешний корпус был представлен консервной банкой из-под ананасов. Внутренний — банкой меньшего диаметра — из-под оливок. С решетчатым сквозным дном. Корабль имел три приваренные металлические ножки-ступени. Отдельно лежала крышка.
 
— Высоко летает? — спросил я конструктора.
 
— Зачем? — удивился тот.
 
— А как же?
 
Макарка посмотрел на меня с недоверием. Он думал, что журналисты обычно умнее.
 
— Это не летательный аппарат?
 
— Нет. Это самовар. Походно-полевой самовар Чехова.
 
«Позор! — подумал я. — Как можно было так ошибиться?!»
 
— Почему Чехова?
 
— В честь автора.
 
— ?
 
— Меня зовут Макар Чехов. Ну что, возьмешь? Покажешь кому-нибудь.
 
Так я и уехал в Москву с самоваром Чехова и членом из можжевельника. Журналисты редко выполняют просьбы своих героев. Никому я ничего не передал. Самовар топил щепками. Фаллос валялся под раковиной на кухне. Пока его не нашли дети.
 
— Что это? — спросили они.
 
— Деревянный космический корабль, — ответил я. — Из Вятки…   

Очерк Александра Рохлина опубликован в журнале "Русский пионер" №58. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
58 «Русский пионер» №58
(Октябрь ‘2015 — Октябрь 2015)
Тема: Время
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям