Классный журнал

Валера Карпов, для друзей просто Валерик, жил в первом доме на единственной в Савкино улице, наверное, тоже Савкинской. Улица появилась в 1949 году, когда в раскатанной войной деревне решили построить поселок для сотрудников Пушкинского заповедника. Из 14 запланированных к строительству домов, щедро инкрус­тированных резьбой на чертежах архитектора Рыжова, построили только пять, серых и унылых. Но теплых, что было немаловажно для вечно прозябающей на ниве просвещения музейной интеллигенции. Бросил в печку план или отчет о проделанной работе — уже тепло. Добавил промасленную «Правду», использовавшуюся намедни в качестве скатерти, — еще теплее. Повергнутая во прах и пепел макулатура вносила в обиталище сельского интеллигента тепло, уют и спокойствие, способствовавшие размеренному чтению у печурки толстого журнала типа «Нового мира». Однако жизнь «толстых» и «тонких» представителей деловой и художественной литературы в Валерином доме оканчивалась всегда одним: напутственной фразой «Опротивели все...» и полетом в топку.

 

Для Валеры наличие в то время многостраничных журналов имело немаловажное значение, так как он не только читал и грелся. Он еще и пил. А потом спал. А спать Валера любил в натопленной спальне под балдахином, как правило, использовавшимся в качестве покрывала, простыни и наволочки. Причем одновременно. В ту пору, когда в 1985 году я с ним познакомился, сосед являл собой типичный образчик темпераментного гомо советикуса эпохи ритмичного и поступательного ухода на тот свет генеральных секретарей Коммунистической партии Советского Союза. Валера был худ и узколиц. Его жена, со скорбным именем Вера, говорила, что год тому назад он даже был красив. Действительно, порода, особенно острый нос, выдавали в нем потомка представителей голубых кровей. Свое генеалогическое древо герой возводил от неких Карповых, владевших в эпоху «Вишневого сада» яблоневыми садами в селе Вече, что за рекой. Наверное, только за внешность в 1937-м Валеру бы расстреляли, но к 1985-му уже махнули на него рукой. Несмотря даже на то, что Валера был диссидентом. О том, что диссидентом прослыл С. Довлатов, автор «Заповедника», известно всем. Но именно Валера был основоположником этого мутного течения в умах местного населения. Поскольку Карпов был отщепенцем из народа и к вечеру изъяснялся, как правило, всегда путано и эмоционально, соседи и родственники считали его отчасти юродивым, отчасти алкоголиком. И поэтому безмолвствовали. Об опасности тесного общения с этой местной разновидностью замаскированного под вечные ценности свободолюбия говорит в довлатовской повести местный сотрудник КГБ: «...И еще, к вопросу пьянки. Пей, но в меру, делай интервалы. И не путайся ты с этим чеканутым Марковым. Валера местный, его не тронут…»

 

Пьющий диссидент отличается от непьющего только одним: он много говорит. Особенно по пьяни. Валера владел ораторским искусством в совершенстве. Этакий Демосфен пушкиногорского разлива. Но в отличие от грека Валера пил не вино, к тому же разбавленное водой, а водку, которую он этой самой водой запивал. Иногда, в том случае, когда ноги уже не слушались, а до дому было еще далеко, Валера спал в стоге сена или под деревом, запивая национальный русский напиток свежей утренней росой. Особенно он любил спать под карельской березой, что растет при въезде в Савкино. С этой-то березой и связана наша история.

 

Случилась она в Пушкинский праздник поэзии. Точнее, на следующее после него утро. Валерик, как полагается, выпил за поэта бокал шампанского, а потом, как водится, нажрался по полной программе. Сил дойти до дома у тонкого ценителя поэзии уже не было, и он уснул под любимым деревом. Утром Валерик проснулся от холода и жуткой жажды похмелья. Утренней росы было в изобилии, но водка кончилась еще вчера на подступах к березе. Его корчило, мотало, било и колотило. Как человек начитанный, он произнес то ли нечленораздельно, то ли на иврите православную молитву об утолении жажды, адресованную святому покровителю Пушкинских мест архангелу Михаилу. На глас вопиющего в пустыне отозвался бродячий кобель неопределенной породы, возвращавшийся домой после очередной собачь­ей свадьбы. Он обгавкал несчастного, а потом, задрав лапу, описал, так как это тоже была его любимая береза. Утирая нежданные слезы, Валерик обратил свой взор на восток, навстречу солнцу, которое проснулось в то же время, что и наш падший паломник. Источник всего живого на Земле, не «Солнце нашей поэзии», а просто солнце позолотило верхушки елей и сосен, запели птицы, забегали во ржи мышки, а водки все не было. Не было даже пива, даже жигулевского, даже местного разлива, даже прошлогоднего, разбавленного старой каргой Анкой, замылившей особо дорогой для Валерика том «Дворянских родословных», на страницах которого были означены сразу три Карповых. И все — дворяне.

 

Вдруг из-за ближайшего, как тогда показалось Валерику, бугорка на фоне разбухающего солнечного диска стал пробиваться росток, устремившийся к небу. В связи с тем, что Валера отчасти был знаком с основами теории относительности Эйнштейна, скорость, с которой растение пробивалось к свету, его не удивила. Удивило другое: росток как две капли воды был похож на горлышко бутылки. Причем наметанным глазом Валерик сразу определил, что это не пивное, а водочное или даже коньячное горлышко. Затем поверх травки появились поблескивающие плечики и тулово, поперек которого прочитывалась безапелляционная надпись: «SMIRNOFF 40%». Бутылка явно не походила на тех белых представителей фауны, с которыми страдалец познакомился в больничной палате в феврале после бурных торжеств по поводу 162-й годовщины со дня смерти А.С. Пушкина. «Неужели Бог есть?» — озарило неофита. Но следующая мысль обожгла, как глоток неразбавленного спирта: «И он тоже еврей?» Размышления о национальной принадлежности Всевышнего заняли много времени: бутылка слегка оторвалась от вскормившей ее почвы и плавно устремилась ввысь. Валерик вскрикнул и протянул руку за нежданным, но ускользающим даром. Но, как оказалось, бутылка росла не за ближайшим, а за дальним бугорком. Ползком и вприпрыжку Валера добрался до него, но увы... Дальше, дальше, дальше. Так с протянутой рукой и горящим взором он добежал до крыльца своего дома. На крыльце стояла Вера. А над Верой, уже на недосягаемой высоте, гордо парила гигантская бутылка, водкоизмещением этак литров в пятьсот. Вера поднесла мужу синицу в руках: рюмку водки «Пушкин», недавно появившейся на прилавках местных магазинов, и с выражением прочитала на этикетке:

 

Люби зеленый скат холмов,

Луга, измятые моей бродящей ленью,

Прохладу лип и кленов шумный кров —

Они знакомы вдохновенью...

 

Валера опрокинул в рот псковской гадости и затих, блаженно созерцая, как над головой проплывает недостижимая и недосягаемая «Смирновка».
 

Как потом выяснилось, на Праздник поэзии были приглашены воздухоплаватели из Великих Лук. Поскольку одним из спонсоров спортсменов стала водочная компания, несколько надув­ных шаров были выполнены в форме выпускаемой ими продукции. С этих пор каждый раз, когда Валера покупал русский напиток, он плотно обжимал обеими руками стенки сосуда и настойчиво спрашивал у продавцов: «Настоящая? Не надули?»