Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Чудинские чудеса

05 мая 2015 10:30
Женя Чудин, пионер-герой этого номера, играет в солдатиков, которых сам же создает. Обозреватель «РП» Александр Рохлин выясняет, зачем он это делает и что такое война — лично для Чудина и в целом для страны. Под паровозные гудки и «Прощание славянки».
 
История Жени Чудина вполне умещается в четыре строчки:
«Самоходку танк любил.
В лес гулять ее водил.
От такого рОмана
Вся роща переломана…»
 
Но это слишком просто. Хотя и правда. Война, танки да любовь. Да переломанные рощи. Это все чудинские рукотворные чудеса. На которые смотришь, как заяц, заколдованный добрым удавом. Но заколдованный заяц не может писать заметки, а мне все-таки надо… Приходится идти к чудинской истории другой дорогой. По этой части у меня есть помощник — чудинская жена Ольга. Вот она и рассказывает:

— В одной экспедиции, в селе Алмасове, показывают мне старушечку. Она уже нездешняя… 87 годков, поди. В три погибели согнутая, голосок трескучий, на клюку опирается и ею так противно и громко стучит по каменному полу храма, словно смертушка за ней след в след ходит. Ждет, что вот-вот… А вот-вот не наступает. Мне про нее говорят: она знает, как поются древние духовные канты. А еще — что странноприимством занимается. То есть ухаживает за разными болезными странницами, пожизненно. И сейчас у нее на попечении одна 92-летняя монахиня.
 
И вот после службы мы идем к ней домой. Ночь, мороз, луна. Перед крыльцом останавливаемся.
 
«Погодите, говорит, я свет зажгу». Мы стоим, ждем. Света нет как нет. Догадываюсь, что молитву надо на вход произнести.
 
И только на ответ, еле слышный изнутри, входим. Комната в два окна залита луной, так что и электричества не нужно. Да и нет его… Одна лампада горит. А на лавке лежит не живая, не мертвая, маленькая-маленькая, вся в черном куколка, на голове монашеская скуфейка. Совершенно неподвижная, парализованная, лицо белое-белое, как у луны, и только глаза блестят, живые. И наша старушка с ней разговаривает, целует, переодевает, моет и вздыхает. А луна в окно смотрит. И страшно мне, жутко: кажется, будто светелка, зима, луна и люди знают друг друга тысячу лет. И еще тысячу рассчитывают вместе прожить…
 
А Чудин здесь при чем?
 
Старушки кормились тем, что изготавливали свечи. Мы купили несколько связок. Свечи были скручены в тетрадные листки. Я развернула одну. Детским почерком аккуратно выписаны пословицы. «Мал золотник, да дорог». «Без труда не выловишь и рыбку из пруда». Это — мне. Достаю другую и думаю: Жене будет… Разворачиваю, а там… танчики по полю едут, стреляют красными фонтанчиками, человечки с автоматами бегут, кричат «ура», и самолеты по небу летят и машут крыльями в звездах.
 
Точно — Чудину. Бог привет передавал.
 
Вся наша история — война. Или жизнь с ощущением войны. Такую жизнь серьезной не назовешь. Она все время обманывает, дурочкой прикидывается. Чуть что — и нет ее… Помахала ручкой. Паровозные гудки и «Прощание славянки». Оттого и богатства у нас не копятся, и цена жизни подозрительно низкая. Одна на всех. Легко разменивается на медные грошики. Зато горе да слезы — щедрой рукой. А что в памяти? Горькие победы, презрение к будущему.
 
Женька Чудин родился на реке, которая линией фронта была. Он родился на земле, которая из века в век ополчения под знамена ставила. Он родился в перерыве… И оттого ощущение горькой победы застряло в его сердце, как камешек в сандалиях. Вот его личная и самая настоящая история про войну.
 
— В пятом классе повезли нас на Сормовскую кондитерскую фабрику. Там впервые я увидел живой шоколад и как он в конфеты превращается. Мама ездила в Москву, привозила конфет, а мы из фантиков узнавали, что их у нас, в Сормово, производят, но в магазины к нам не завозят. Все в Москву уезжало… Что там, я помню, как с мамой в очереди в гастрономе стоял за шоколадным маслом. Оно лежало оковалком на блюде за витриной, как что-то сказочное… Не то что есть — смотреть на него было страшно. Но если бы не прилавок выше моего носа, я бы в него зубами впился.
 
И вот привезли нас на фабрику. Мы ходили и раз по десять слюной давились, чуть ли не до обморока… Что там экскурсоводша вещала, ничего не помню. Одна мысль: дадут или не дадут? Потом завели в какой-то зал, еще чего-то рассказали, а потом говорят: разбейтесь по тройкам. Мы по-пионерски живо разбились на тройки. И тогда тетка с фабрики выдала нам по куску черного шоколадного гранита на куске вощеной бумаги! Мы шли на проходную как заколдованные, в каждой тройке впереди идущий нес на вытянутых руках драгоценный сверток, а двое других поддерживали его за локти, чтобы, не дай бог, не упал! И в автобусе мы попытались его съесть! Куда там… Ни угрызть, ни укусить — твердый как кирпич, только слюни текут. А главное, стружка, что к зубам пристывала, была горькой-прегорькой! Я такого разочарования никогда не испытывал в жизни. До слез было обидно и непонятно — как дальше-то жить? И мы уже от злости по очереди скоблили зубами шоколадную глыбу, чтобы ей никому достаться! И вдруг кто-то из пацанов говорит: ребцы, вы не грызите… он сейчас сам… того… растает. Стружка наконец собралась в осязаемую массу и поплыла, как облако… а вслед ей сладость, по горлу вниз, до самого пуза… Мы свои глыбки глодали еще месяц, соблюдая строгую очередность и не выходя из класса. А то бы полшколы набежало, не отмахались бы…
 
«Земля же была безвидна и пуста…» Кусок пустого пространства нервирует. Пустота выглядит нелепо. Ее необходимо заполнить. То есть осмыслить. К примеру, Суриков… Вышел художник утром сына провожать, а в руке свеча. И подумал: свеча при дневном свете — с одной стороны, глупость, с другой — образ смерти. Так и увидел целиком «Утро стрелецкой казни». Там, где стена кремлевская в неправильную сторону развернута и царь встречает стрельца, который со свечой на плаху идет… А в другой раз приснилась ему ворона на белом снегу, и родилась «Боярыня Морозова». Вся неправильная с точки зрения перспективы, и кандалы, уместные только в опере. Но когда смотришь на нее, озноб бьет. И при виде стрельца перед царем — тоже бьет. Отчего так?
 
Чудинские миниатюры тоже из ниоткуда появляются. Вот кусок картона или пластика. На нем ничего нет. Но уже все есть в чудинской голове. До мельчайших подробностей. Он садится вечерком у себя на кухне, накроет треть стола газетками, включит лампу. Сидит, сидит, и вдруг — хлоп…
 
Да! Забыл сказать: за спиной у Чудина чудище живет. Жуткое, неуклюжее, водоплавающее. От нее одной трясет почище суриковской «Боярыни Морозовой». Это черепаха Дора. Она смотрит через плечо Чудина жуткими ледяными глазами и скоблит когтями стекло подсвеченного аквариума, словно тщится выплыть наружу… Известно, что маленькие ее челюсти обладают чудовищной силой гильотины. Не думаю, что она работает «музой» Чудина, хотя имечко у нее как раз в тему. «Дорой» именовалась самая большая немецкая пушка, с помощью которой немцы взламывали оборону Севастополя.
 
Так вот, с Дорой на второй линии атаки, начинает Чудин творить мир. Примерно как Господь Бог творил. Постепенно: землю, траву, деревья с листвой, грязь, пыль, воду, затем людей и машины. Все, кроме неба. С неба смотрит только он или зритель.
 
Чудин делает диорамы. Иначе — стендовые сюжетные модели в объеме и масштабе 35 к 1. Утро стрелецкой казни еще не наступило. И огненная боярыня с двумя перстами в небо не выехала навстречу. О чем же его истории?
 
Только об одном. О нашем всем. О любви танка к самоходке. Об оковалке шоколадного масла для сормовского пацана. О смерти, что тащится за святой. О жизни на войне.
 
Я бы делал так. Запирал человека наедине с любой историей Чудина и говорил: вот тебе час. Живи. Иди и смотри. Чтобы было время рассмотреть все детали. И еще больше времени, чтобы додумать происходящее. Чтобы «надеть» его на себя и сказать: это же мое! И про меня.
 
Чудин работает в самой сложной диорамной области. Такое количество подробностей, деталей и нюансов мало кто из мастеров этого жанра может себе позволить. При том что он сознательно не стремится к стопроцентной документальности в технике или экипировке героев. Самые въедливые «почитатели» его работ с пеной у рта будут кричать, что отдельные агрегаты танков или самоходок не соответствуют модификациям, или что немецкие фельдфебели в 1943 году не носили таких нашивок, или что не закапывали немцы при отступлении своих солдат в городских парках. Но Чудин им отвечает: товарищи, не беспокойтесь за матчасть, не сравнивайте марку брони или толщину лафета самоходной арты, вы на лица людей смотрите. А еще как вода блестит, как в луже круги расходятся, как грязь налипает на траки танков, как цветет мох и плесень на быках мостов, как валяются в пыли разбитые снарядные ящики или сплюснутые пустые бочки ГСМ, как светится из кучи взорванного хлама кусок белого фаянсового унитаза и т.д.
 
Тогда откроется правда. Или много маленьких правд о маленьких людях, сеющих смерть, бегущих от смерти, ждущих ее, уставших от нее, настигнутых ею. Эти маленькие человечки, мы в миниатюре, испуганные, мужественные, страдающие и переживающие свои последние минуты, — одно из самых верных свидетельств жизни. Как архивные фотографии. Только объемные и как будто ожившие.
 
Женя Чудин играет в «войнушку». Он не наигрался в детстве и продолжает сейчас. Ночами напролет он двигает свои «полки» и «дивизионы» по красным стрелкам наступлений, взламывает обороны городов, чертит линии окопов, тащит бронепоезда и составы с техникой на запад и восток. Его храбрые оловянные солдатики стреляют из пушек, достают из болот утонувшие танкетки, чинят бронетранспортеры, пишут письма домой, спят под открытым небом, жарят себе яичницу с беконом, спасают друг друга из огня и погибают под огнем противника. Война никогда не заканчивается. С нее слетает плесневый налет идеологии. И остается…
 
Наши победили — факт. Но перед лицом смерти все различия несущественны, все равны. Русский солдат, немецкий солдат — в чем разница? Чудин в своих миниатюрах говорит о том, что их роднит. Страх, отчаянье, усталость и безысходность. Наши действительно победили. Но человек не стал от этого крупнее щепки. Жернова войны перемололи всех. Бог войны Молох наелся досыта.
 
За шесть лет Чудин создал пятнадцать диорам. В его коллекции 91 единица боевых машин Красной армии и вермахта. Многие из них уже никто никогда не покажет, кроме нижегородского мастера.
 
Мама Женьки Чудина, Людмила Николаевна Самохвалова, в свои двенадцать лет была связной партизанского отряда имени Орджоникидзе. Ее семья встретила войну в Бресте, но сумела вырваться в Пинск. Ее отец, дед Чудина, служил машинистом в паровозном депо. Немцы заставили его работать под страхом смерти. Приказали вести состав с нашими военнопленными в лагерь. Дед, не мешкая, угнал его из-под носа немцев и выгрузил пленных в лесу, в сорока километрах от города. Его семью вовремя предупредили об облаве, и они смогли уйти. Сам дед по неизвестным причинам вернулся домой, был схвачен гестапо и пропал без вести. В поле нашли лишь его окровавленную одежду. Из военнопленных с поезда сформировался партизанский отряд. Мама ходила вместе с подружкой по селам и станциям, собирала сведения. В одну из облав подружку схватили немцы и повесили. Мама никогда не рассказывала о войне, до последних дней. А потом ее словно прорвало, и Женя наслушался рассказов о жизни в партизанском лагере, о провокаторах, бомбежках стоянок, постоянном страхе, смертях близких, зверствах немцев.
 
Фронт подходил все ближе, фашисты совершили последнюю попытку уничтожения отряда. Они загнали всех в болото, но добить не смогли. Тысяча человек — женщины, старики, дети — простояли сутки по пояс в воде. Мама сильно простудилась. Оттого Женька Чудин родился так поздно после войны. В 1969 году.
 
Значит, он точно ребенок той войны. Она настигла его 25 лет спустя, коснулась своим смертным дыханием и опалила изнутри. Ревнивая до страсти, она заставила всегда помнить о себе и возвращаться.
 
Не будет у нас мирной жизни. Война близко. Ее нити тонкие, но крепче корабельных канатов. Она не стирается из памяти, ее не вымыть из крови. Остается быть готовым к встрече и не ужасаться.
 
Почему Чудин до сих пор не создал историю по маминым рассказам?
 
Говорит, что не видит ее внутри себя до мельчайших подробностей. Иначе он работать не начинает. Значит, еще не пора. Значит, еще есть время. Война-то еще не кончилась.
 
Все дело в полнолунии. Или в страшной Доре за призрачным стеклом аквариума. Но в какой-то момент, когда Чудин берет в руки фигурку одного из «оловянных» солдатиков, мне кажется, что тот оживает. И кричит немым ртом: пусти меня, неведомый бог! Я не хочу! Мне страшно! Ты посылаешь меня умирать!
 
Но Чудин вдыхает в него жизнь, смахивает кисточкой лишние пылинки с мундирчика, опускает на искореженную землю с живыми цветами и коваными вензелями на решетках забора. Он приковывает солдата к винтовке и говорит: беги, ты живой, сейчас живой… у тебя есть шанс. Ведь не война тебя породила, а я…
 
Бог побеждает смерть. А не наоборот.

Очерк Александра Рохлина опубликован в журнале "Русский пионер" №55.  Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
55 «Русский пионер» №55
(Май ‘2015 — Май 2015)
Тема: ПОБЕДА
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям