Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Записки лодочника

18 апреля 2015 11:00
Подобно Вергилию в дантовском путешествии, таксист обозревателя «РП» Александра Рохлина становится для своих пассажиров и сопровождающим, и спутником, и советчиком. В общем, действующим лицом в большом московском такси‑романе.

Давным-давно Москва превратилась в море. Как это случилось? Никто не помнит, и тайна сия велика. Берега наши заболочены, коварны, поросли хилым березняком, тянет с них сыростью и разлукой… Уткнувшись килем в Алтуфьево, разве усмотришь в тумане простуженное Ховрино или как мучается похмельем Лосиноостровский или дрожит от предчувствий Таганка? Ничего не видать…
 
Сам-то я владелец лодки, перевожу москвичей с одного берега на другой. Глаза мои привыкли смотреть на воду, а уши — слушать шум дождя. Или разговоры пассажиров. Лодочка — утлая, тесная, но кормит меня и от ненастья укрывает, ежели что…
 
Так я и хожу от острова к острову челноком, никогда не знаю, где ночью встану на якорь, одарит ли кто добрым словом, краюхой хлеба с простоквашей или, наоборот… перченым кукишем с маслом… Впрочем, мне все одно. С равным чувством я стою часами в ожидании пассажира в Кожуховском затоне, подставив борт северо-западному бризу, или лечу стрелой на юг, к бирюлевским рифам, снимать с мели компанию подвыпивших гренадеров… И главное, тоскую я, когда долго не выхожу в проливы. Тянет меня к заболоченным берегам непонятная сила. Я ее побаиваюсь, но служу. И все время чего-то жду. Жду, что однажды повезу на другой берег необычайного человека, который расскажет мне всю правду…
 
1. ТИХИЙ ДОМУШНИК
 
Народец московский словоохотлив до чрезвычайности. Дивлюсь я на иных, толкующих о себе, в чем и Богу признаться страшно… Вот, парня подобрал у «Сокола» днем. Просил отвезти его на Шелепихинский кряж. Был он похож на зайца-безбилетника. Есть такой ушлый тип граждан, что не любят платить за перевоз. Зубы заговорят, дыма напустят, а как дело до рубля дойдет — нырк в кусты, и ищи ветра в поле. Бабы, те иногда себя предлагают в качестве оплаты. Но бабой сыт не будешь, она ж не булка с маслом. А вот с этими, ушлыми, едешь и подвоха ждешь. Заплатит, не заплатит… Тот, с «Сокола», молчал и в окно смотрел, пока по радио не пришла новость, что неизвестными ограблен обменный пункт в Сокольниках. И он вдруг произносит:
 
— Алчность.
 
Уверенно сказал, как прокурор.
 
— Точно говорю, алчность. А она, зараза, путь к бедности.
 
Видно, раздумывал над этим. Видно, тема близкая. И рассмеялся с видимым облегчением. Понял для себя.
 
— Это, — говорю, — требует пояснений. Что значит «к бедности»?
 
— А то и значит, — говорит он с хитрецой. — Я, к примеру, частную собственность не уважаю. Скептически к ней отношусь. Потому что она зло есть.
 
Так и знал. Из ушлых. Не собирается платить.
 
— То есть что же — мелочь по карманам тырите или по-крупному?
 
— По-крупному…
 
Я замолчал. Подумал, что обойдется. Мое перевозочье дело крупным не назовешь.
 
А парень продолжает:
 
— Я так думаю. Деньги чужие присвоить большого ума не надо. Способов тыщи. Но с совестью придется договариваться. А главное, что жизнь будет с горьким привкусом. Страх, что поймают и дело пришьют, никуда не девается. Он в мозжечке сидит. Страх приводит к бедности, ведь рано или поздно все конфискуют. Другое дело я…
Выехали на Рихарда Зорге. Я весла сбросил и уши навострил.
 
— Я думаю, нет большого греха в том, чтобы чужим имуществом попользоваться. Не нанося крупного ущерба. «По-братски», что ли…
 
— Не понял.
 
И тут он говорит:
 
— Я могу в любой дом или квартиру проникнуть. Дверь обмануть несложно, особенно инженеру после военного универа. Но я для чего захожу? У меня своего дома нет, принципиально. Москва — дорогая деревня. Да и смысла я не вижу. Я захожу днем, когда в квартире никого нет, все на работе. Помоюсь, высплюсь, поем, что в холодильнике найду, телевизор посмотрю и ухожу. У меня таких захожих «хатенок» по Москве с десяток будет. Большинство жильцов так и не догадываются, что у них кто-то побывал. Я себя аккуратно веду, прибираю за собой… А еду воровать не грех. Не веришь?
 
— Нет, конечно.
 
— Могу доказать…
 
В это время мы плыли мимо темной громадины общежития — кирпичной башни на Хорошевском острове. Я киваю и спрашиваю: сможешь? А он губы кривит, что значит: проще пареной репы. Я еще подумал: если обманет, не обидно будет — сам же согласился, никто не заставлял… Я встал сбоку от здания, а «домушник» бодро направился к подъезду. Я вперился в окна, мы договорились, что квартиру брать он пойдет на третий этаж.
 
Минут десять прошло. Я уже подумал с облегчением, что меня обманули. И тут в крайнем окне занавеска дернулась и в окне появился мой пассажир. Улыбается и рукой машет. Форточку открыл и весело кричит на всю улицу:
 
— Шеф, заходи! Двадцатая, кажется. Я дальше не поеду. Здесь пельменей полная морозилка!
 
А я, признаться, сдрейфил. Развернулся и дунул прочь.
 
2. ПЕРЕВОЗЧИК ДЛЯ СФИНКСА
 
В приложении, которым наша лодочная братия пользуется, чтобы заказы получать, есть графа для комментариев. В ней заказчики оставляют короткие замечания: «Не курить», «Ждать у ворот», «Иметь детское кресло» и проч. В том случае, о котором пишу, указание звучало так: «Не звонить. Не разговаривать. Молчать». Я бросил якорь у ворот таверны на восточном берегу Строгинской поймы. Дело было под ночь. Через некоторое время вижу — выходят из таверны мужчины и женщины, друг за другом, чинно, с достоинством. Несут себя словно драгоценные сосуды. И все молча садятся в дорогие гондолы и уезжают. Ни дать ни взять сходка тайного общества. А еще через некоторое время появляется человек в черном пиджаке с фалдами и в белых перчатках. И торжественно несет на вытянутых руках, словно икону… клетку. А в клетке — кто бы вы думали? — кот. Человек оглядывает мою лодку с нескрываемым презрением. Мол, что за посудину прислали? А я что? Робот в порту ошибается, вместо бизнес-класса эконом шлет. Этот, похожий на дворецкого, губы брезгливо поджимает, а деваться некуда. Ставит он клетку с котом позади меня, ремнем пристегивает, из внутреннего кармана достает плоскую дощечку и мне просовывает в окно. И все абсолютно молча. 
 
Смотрю, на дощечке сплошной бред — иероглифы. Но, с другой стороны, если присмотреться к закорючкам, читается адрес — Самаркандский бульвар. Дворецкий двумя пальчиками протягивает мне пятисоточку и прикладывает белый палец к губам. Мол, тссс… и поезжай. И я поехал. То есть пассажиром моим был только кот в суперклетке. Но это действительно был необыкновенный кот. Когда я на него оглядывался, то холодел сразу. Предположим, лысых кошек я встречал. Но у этого сфинкса на морде было написано, что он фараон, настоящий, живой, но заключенный в кошачью шкуру. Он всю дорогу сидел, словно окаменевшая мумия: на задних лапах, выставив передние наподобие двух колонн. Царственная осанка, спина стрелой, ни разу не шелохнулся, не прилег, ни разу не моргнул ни единым глазом. Смотрел впереди себя, чуть спустив веки, как жалюзи на окнах. И когда, совершенно случайно, наши взгляды встречались, я безошибочно определял: если и есть в нашей лодке пустое место или никчемное существо, это — я. Ни капли сомнений! Не человек, а червь управлял лодкой. Такова была сила некошачьего взгляда, пятьдесят оттенков презрения и превосходства.
 
К Самаркандскому бульвару эта тварь египетская душу из меня вытащила… Я отказывался верить в невозможность переселения душ.
 
Червь уткнулся носом в указанный дом. Позвонил по телефону — естественно, никто не ответил, но через минуту из дома выкатилась старушенция в затрапезном фартуке и с воплями «Кисюня моя ненаглядная!» потащила клетку в подъезд.
 
Мне захотелось крикнуть: ты что, дура старая, ополоумела?!? Как с фараоном разговариваешь?!? Но опомнился. Бабка небось не в курсе, что фараон-то заколдован… Помалкивать надо…
 
3. ТОЛЩА ВРЕМЕНИ
 
Садится в лодку девица библиотечного возраста. То есть сразу видно, что умная, как фолиант. А все остальное — обложка и корешок — в пыли и полном презрении. Может, еще при первом Самозванце напечатана, а может, только позавчера. Расческа раз в неделю заросли вспахивает. Окуляры — понятное дело — как у черепахи Тортилы. А «румянец» на щеках — в пору аллилуйю петь. Время около десяти вечера, а она только домой направляется. С Остоженки в Путилково. Покопавшись в сумке, она достает мобильный телефон с дисплеем меньше спичечного коробка и, страшно щурясь сквозь очки, принимается нажимать на кнопки.
 
— Надежда Рафаиловна? Добрый вечер. Да, я прочитала… Ну что… наш АБ в ударе. Конечно, это победа. Как еще назвать… смятение чувств и голова кругом. Я звонила ему… Он просил до ученого совета не распространять информацию, но вы понимаете… такое дело… институт гудит. Я никому не скажу, но уверена, языки найдутся…
 
И мы едем дальше. Москва горит огнями, все проливы залиты желтым светом, таинственным и мягким. Меня аж подначивает: у лодочников нюх на тайны, те, что плохо лежат; чувствую я — копни разок, и алмазы посыплются.
 
И так нагло, без разбега:
 
— Что, — говорю, — библиотеку Ивана Грозного нашли?
 
Фолиант встрепенулся, удивился, смотрит на меня, глазам черепашьим не верит.
 
Я говорю с прежней наглостью:
 
— Не хотите ли с соотечественником тайной поделиться?
 
— Почему не хочу? Но просто до ученого совета… — лепечет она.
 
— До вашего ученого совета я могу не дожить. Война на носу. Геополитические катаклизмы. Эскалация и проч…
 
Вижу — крепость на грани обрушения. И точно:
 
— А вы никому не скажете?
 
— Кому же я могу рассказать и кто мне поверит?
 
Все заблуждаются насчет лодочников. Думают, что при них можно что угодно болтать. Мы вроде попутчиков в поезде. Исчезаем в пространстве без следа.
 
— Вы читали «Слово о полку Игореве»? — спрашивает девица заговорщицким голосом.
 
— Читал, — вторю я.
 
— Не может быть…
 
Тут я оскорбляюсь. Не скрою, двух дробей я не сложу и ротора от статора не отличаю. Но плач Ярославны на стене Путивля живет в моем сердце…
 
— О как, — с уважением замечает девица. — Может, вы и работы профессора Якобсона читали?
 
Так далеко не захожу. С Якобсоном не знаком.
 
— А это, кстати, может быть интересно. Скажите, мой начитанный лодочник, вы считаете «Слово» подлинником или подделкой?
 
— Конечно, подлинником! — восклицаю я не раздумывая.
 
— А откуда такая уверенность?
 
— Я даже не представляю, как можно в этом сомневаться.
 
— Антинаучный подход. Мы имеем дело с документом, датированным XII веком. Вы представляете себе толщу времени, разделяющую нас?
 
Толщу времени не представляю. Она, что ли, представляет?
 
— Я кожей чувствую, наше это! Исконнее!
 
— Правильно говорить «исконное», через «о», — замечает фолиант в юбке. — Впрочем, Пушкин тоже на интуитивном уровне доказывал, что «Слово» — не подделка, а творение гениального поэта Древней Руси.
 
Мы с Пушкиным заодно, с гордостью подумал я. Но что дальше?
 
— Известно, — девица вдруг заговорила голосом упругим и даже властным, — «Слово» было впервые опубликовано в 1800 году при участии графа Алексея Мусина-Пушкина. Но ровно через двенадцать лет рукопись бесследно исчезла в огне московского пожара 1812 года. Что породило догадку, что ее вообще не было. А Мусин-Пушкин фальсифицировал издание.
 
— Зачем ему это понадобилось?
 
— Об этом позже… До недавнего времени считалось, что он получил манускрипт из рук бывшего архимандрита Спасо-Ярославского монастыря в декабре 1791 года. Граф сам так утверждал. Но ученые еще в 90-х годах прошлого века доказали, что рукопись, о которой говорил граф, так называемый «Хронограф», никуда не передавалась и не исчезала. И она не имеет отношения к «Слову». Скептики получили еще одно подтверждение своей версии о «подлоге». Но вот буквально в прошлом месяце один наш ученый, профессор, доктор наук, имени его я пока сказать не могу по понятным причинам… — здесь голос говорившей потеплел градусов на десять, — убедительно доказал, что Мусин-Пушкин забрал рукопись не в Спасо-Яро­славском, а в Кирилло-Белозерском монастыре! Подлинник существовал, и в этом теперь нет сомнений.
 
— Круто! А что значит «забрал» рукопись?
 
— Можно сказать, присвоил незаконно.
 
— Упер, что ли?! Вот скотина!
 
— Граф был просвещенным человеком и, следуя идеалам Просвещения, хотел познакомить широкую публику с шедевром древней письменности. Вряд ли он преследовал корыстные мотивы. Однако факт: он не имел никакого юридического или морального права присваивать манускрипт. Скорее всего, он думал, что монахи не представляют, каким сокровищем владеют, а он, наоборот, был известным ценителем и коллекционером…
 
— Не коллекционер он, а коррупционер, — заметил я, находясь под впечатлением от услышанного. Граф, монастыри, таинственная рукопись, Древняя Русь, война 1812 года и сегодняшняя Москва — все соединилось вдруг в моей убогой лодчонке. Не хватало только одного — пожара. И он случился…
 
Мы увидели столб коричневого дыма, бьющего в небо метров на двадцать, и через несколько минут оказались в эпицентре происшествия. На берегу перед ночным кафе в свете прибрежных фонарей горел корабль. Пламя безжалостно пожирало его палубы, стекла лопнули, пахло едкой пластиковой гарью. В нескольких шагах от «погорельца» стояли двое огнеборцев и неторопливо тушили языки пляшущего огня.
 
Пассажирка моя потребовала остановиться и с жадным любопытством взирала на гибель корабля. В столь поздний час на обочине собралось не больше десятка зевак.
 
— А знаете, — вдруг отозвалась девица, — я в детстве мечтала стать… пожарным. А стала вот… филологом-древнистом.
 
В голосе ее сквозила неподдельная грусть…
 
4. АНГЕЛ, ВОЗМУЩАЮЩИЙ ВОДУ
 
Глаза слипались. Спина ныла. Ровно сутки я не выходил на берег. Пора было вставать на якорь, поспать хоть несколько часов. В пустой и темной Москве светилось несколько окошек — незакрывающиеся шалманы — и бродили такие, как я, шальные лодочники в поисках заблудившихся москвичей. Когда на мониторе вместо названий островов и проливов мне начала мерещиться всякая белиберда, я подумал: «Баста». И двинул на ночлег. Обычно я дрыхну до утра в узких протоках между Пятницкой и Ордынкой, пока не зазвенят паромные будильщики — трамваи. Но на сон грядущий, с устатку, следовало пропустить стаканчик нефильтрованного. Для этой благой цели я обычно выбираю «Голову селедки» или «Папашу Q», но в тот раз, повинуясь внутреннему чувству, направился к «Боб­рам и уткам». В баре было всего несколько человек. Две женщины шептались под рекламой круассанов из ржаной муки, за роялем сидел бездомный актеришка из Театра Луны, за барной стойкой, спиной ко мне, — тип в вязаной лыжной шапочке. Я заказал пшеничного. Тип повернул голову, пристально и бесцеремонно посмотрел на меня. Затем попытался приосаниться, то есть выпрямился на табурете, и произнес:
 
— Сударь! У вас есть ко мне вопросы?
 
— Нет, — сказал я.
 
Тип помолчал.
 
— Странно… — произнес он с неподдельной обидой в голосе. — Вы же лодочник, не так ли?
 
— Так.
 
Наверное, он видел, как я пришвартовывался.
 
— И у вас… ко мне… нет вопросов?
 
— Нет, — говорю.
 
— Странно, очень странно, — пробормотал он.
От соседа шел знакомый запах. Не алкоголь, не туалетная вода, а что-то очень напоминавшее сироп алтея. То есть лекарство от кашля. Меня кормили таким в детстве, я его хорошо запомнил.
 
Он выждал, пока я сделаю несколько глотков, и произнес:
 
— Разрешите представиться?
 
Выдержал паузу и представился:
 
— Серафим.
 
Я кивнул головой.
 
— Между прочим, серафим — это не имя, — поспешил добавить он. — А должность, чин такой…
 
— Послушай, старик, — сказал я. — Мне бы только стаканчик пива выпить… в тишине. А то я за день уже столько наслушался… Понимаешь?
 
— Мне ли не понимать?! — с неожиданной горечью произнес тип.
 
Мы помолчали. Я сделал еще несколько глотков и быстро, с удовольствием хмелел.
 
— Хорошо! — не унимался он. — Только один вопрос можно?
 
— Можно.
 
— Я знаю, ты сильный малый и по жизни уверенно идешь: ать-два, ать-два… Выпьешь со мной? А за это я… я… — Он повернул голову к выходу. — А я сделаю так, что на улице пойдет дождь, хочешь?.. И возмутится вода.
 
— Ты колдун, что ли?
 
— Упаси Боже! Я же сказал: се-ра-фим.
 
— Так и быть, выпиваем и расходимся, договорились?
 
Серафим растянулся в благодарной улыбке и обнажил два ряда великолепных зубов.
 
Он поднял стакан с виски. Мы чокнулись и выпили.
 
— А теперь на боковую, — сказал я и посмотрел на улицу. Дож­дя не было.
 
— Спасибо тебе, человек… — произнес он. — Все-таки стихии — не мое. Насчет дождя… надо Филионида просить.
 
— Я смотрю, тебе тоже не мешало бы отдохнуть, — сказал я.
 
— Мы все отдохнем, обязательно отдохнем! — сказал он и рассмеялся.
 
Я встал и накинул куртку.
 
— Береги себя на воде.
 
— Спасибо.
 
— И кстати, то, о чем ты просил, — сбудется. Очень скоро.
 
— А чего я просил?
 
— Ты же сына просил… или я чего-то путаю?
 
Я посмотрел на него и вышел. Дождя так и не было…
 
Он начался через несколько часов. Когда я проснулся, в храме усекновения главы Иоанна Предтечи звонил колокол. И окна в каюте все запотели от дождя. Первого весеннего дождя.
 
А через две недели случилось вот что. У меня появился сын. Он прибился к нам, словно бумажный кораблик, пущенный в море по ошибке чьей-то рукой, до срока. А мы взяли его к себе, назвали Иваном и решили: пусть живет, пока не решится уйти в свое плавание.
 
Я искал вестника. Но в «Бобрах» он больше не появлялся. Он нигде не появлялся. Он исчез.

Очерк Александра Рохлина опубликован в журнале "Русский пионер" №54. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

54 «Русский пионер» №54
(Апрель ‘2015 — Апрель 2015)
Тема: Тайна
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям