Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

На берегу костей

07 марта 2015 11:50
Обозреватель «РП» Александр Рохлин мечтает о своем острове, и он уже точно знает, что это за остров, но перед тем, как туда отправиться, он едет к Никите Гордеевичу Овсяникову, который лучше всех у нас в стране разбирается в белых медведях, потому что медведелюб. Так все взаимосвязано.


Много ли мы знаем людей, переживших встречу с белым медведем? Один на один. Лицом к лицу. Не в зоопарке, а в тундре. Уверен, немного. Часть из них встречу не пережила, другая бессовестно врет, третья молчит. Вот эта, третья, самая интересная. Тут выясняется, что наши знания о жизни, характере, любви и смерти ursus maritimus, по-нашему — хозяина Арктики, скудны, бледны, поверхностны, а часто и антинаучны. Отчего же так? А никто не занимался медведем вплотную. Вплотную — в буквальном смысле, то есть бок о бок, изо дня в день, на его территории…
 
Есть такой человек! Нашелся один на весь мир. И зовут его красиво — Никита Гордеевич Овсяников. С таким именем положено бороду лопатой иметь, креститься двумя пальцами, на собственных пароходах по Волге плыть, проданную пшеницу на миллионы пудов считать, железные дороги на север вести и Парижи с Берлинами изумлять кутежами и широтой безрассудства… А мой герой что? А он больше тридцати лет сидит на берегу острова в Северном Ледовитом океане и наблюдает жизнь. А какая там жизнь? Где пароходы, паровозы, цыгане, бесприданницы, золото, Парижи и Берлины??! Тундра, горы, холод, лед. Лед, лед, лед. Снег, снег, снег. На острове метелей летняя температура редко поднимается выше 5 градусов. Нормальному человеку не придет в голову сюда заявиться по собственной воле. Но на исходе лета выходят на берег острова белые медведи. И видят: Никита Гордеевич сидит, чайку попивает, на них внимательно, почти не отрываясь смотрит и что-то постоянно записывает в свой блокнот. Медведи думают, что Овсяников — этакая обезьяна себе на уме, ходит на двух задних, сожрать себя не дает, но и жить не мешает, на моржовое мясо не претендует. И вообще, царя природы из себя не корчит. Есть в нем какая-то сила, соразмерная их собственной. И, принюхавшись, и притеревшись, и обозначив границы свободы друг друга, медведи оставляют за ним право жить на своем острове. Странно, что никто больше из мировых ученых на подобное не отважился. И никому другому такая жизнь не приглянулась.
 
В этой истории я завидую всем: тундре, океану, медведям, моржам, гусям, наконец, Овсяникову и… барону Врангелю Фердинанду Петровичу. Они все связаны между собой глубокой, личной связью. У людей и медведей есть место на Земле, которое их не разделяет, а роднит. И чувствуют они себя там равными, и свобода там настоящая — соленая, обветренная, безжалостная. Где же мой остров Врангеля?
 
Остров Врангеля был открыт только во второй половине XIX века. Американский китобой и исследователь Арктики Томас Лонг, высадившись на острове в 1867 году, дал ему имя русского мореплавателя Фердинанда Петровича Врангеля. Фердинанд Петрович искал его во время своей сибирской экспедиции в 1821—1824 годах. Не нашел, но уверен был твердо, что остров к северу от Чукотки есть. О чем оставил замечательные записки. А эскимосы про остров знали еще с XVII века. Итак, Лонг назвал остров в честь Врангеля, пролив между островом и материком назвали в честь Лонга. Затем была долгая чехарда с государственной принадлежностью. Флаги над островом реяли американские, английские, канадские и советские красные. Всем остров казался лакомым кусочком земли обетованной. Чехарда сопровождалась экспедициями, зимовками, колониями и гибелью людей, нередко стрелявших друг в друга или просто не выдерживавших экстремальных условий жизни. Корабли приходили и уходили, затирались льдами, дрейфовали, тонули, пропадали без вести. То была героическая эпоха первопроходцев. Впрочем, условия острова любое времяпровождение здесь людей превращают в героическое и первопроходческое. Это утешительное обстоятельство, у меня еще есть шанс. Одно время на острове было два поселка, научные и военные станции. К 2000-м годам они опустели настолько, что в газетах можно было прочитать о последней жительнице поселка Ушаковского, заживо съеденной белыми медведями. По другим сведениям, последним «врангелевцем» является некий шаман по имени Гриша Каургин, шаманивший в созерцательном одиночестве и оттого горя не знавший (кстати, большой друг Овсяникова, неоднократно сопровождавший ученого в дальних маршрутах по острову в поисках белого медведя).
 
Заповедник на острове Врангеля появился в 1976 году. Когда-нибудь я туда попаду. Приплыву, прилечу, приду по льдам — не важно. Я с детства знаю, что должен открыть остров. Дорога к зоологу Овсяникову — первая верста на пути к острову Врангеля. И не смущает меня, что на первых порах пришлось сделать крюк в 400 км на северо-запад вместо прямого пути на северо-восток, как того требует география. И все потому, что уникальный специалист по белым медведям сам немного медведь. В зимнюю пору, когда полярные медведи покидают остров и уходят на север, поближе к полюсу, он возвращается на материк и проводит время в берлоге, за 400 км от Москвы. Двигались мы к нему споро и уверенно, словно на ледоколе, хотя наш «корабль» — хендайевский кроссовер ix35 — до меня вряд ли кто с ледоколом сравнивал. Но он был так же стремителен и изящен — красный борт, стрелой летящий среди заснеженных тверских лесов. Ледоколы красят в яркие цвета, чтобы были заметнее среди царства льда. За городом Торопцем партизанскими тропами приехали мы в дикий лес.

Деревушка с ярмарочным именем Бубоницы: дома в лесу прячутся, на дорогу из-под елей недобро смотрят. К востоку от деревни пять лесных озер. На карту смотришь — точь-в-точь как лапа медведя без одного когтя. Место примечательное. Настоящий медвежий угол. Территория биологического заказника «Чистый лес» — этакий схрон зоологов со всемирно известным центром реабилитации медвежат-сирот. Но это отдельная история.
 
Никита Гордеевич и здесь живет сторонясь, на отшибе. За ручьем на горке — берлога — рубленая изба.
 
Нет, сам он на медведя не похож. Но жизнь на берегу Ледовитого океана накладывает сильный отпечаток. На типичного городского старика не похож, хотя ему и на вид за шестьдесят. Щетина на лице, резкие морщины, весь колючий, несуетливый, очень уверенный в себе, отнюдь не расположенный к пустым разговорам или болтовне ни о чем. То есть о науке, работе на острове — пожалуйста. О себе самом — почти ничего. Только что родился в послевоенной Вене в семье офицера Советской Армии, фронтовика, защитника Ленинграда и что корни его профессорско-петербургские, а никак не волжско-купеческие…
 
— До сих пор, уже более 30 лет, изучение полярного медведя во всех арктических странах ведется варварским способом, — говорит Никита Гордеевич. — Медведей преследуют с вертолетов, обездвиживают выстрелом шприца с короткой дистанции, то есть это настоящая атака вертолета, от которой медведь убегает в ужасе. Обездвиженному медведю, который уже не может убежать и защищаться, причиняют боль — вырывают зуб для определения возраста, причем делают это даже без местной анестезии. При этом медведь не может двигаться, но все чувствует и понимает свою полную беспомощность. Даже обездвиженный медведь дергается в конвульсиях при такой обработке! А ученые цинично делают свое дело! Производят обмеры, берут пробы — биопсию, всем медведям прокалывают щипцами уши и вставляют ушные метки, а на самок надевают ошейник со спутниковым передатчиком. Сам по себе ошейник мешает животному жить! Хотя ученые это отрицают, конечно, но свидетельств и наблюдений уже накоплено много. Ошейники часто режут шкуру, порезы инфицируются. В таких случаях ошейник становится причиной постоянного страдания животного.
 
— И это называется научный подход.
 
Сам Овсяников за все годы наблюдений ни разу не использовал огнестрельного оружия. При этом постоянно испытывая на себе известный интерес со стороны хищника.
 
— В первый же раз по приезде на мыс Блоссом мы с ними встретились нос к носу. Их было более ста особей в ближайших окрестностях. Важно было показать, что я не боюсь и сам могу быть опасен для них. Он зверь, и ты зверь. Понять друг друга можно…
 
Я вдруг подумал, что хищник не обязательно стремится немедленно сожрать непрошеного гостя. Сначала он выясняет, кто это перед ним, степень его уверенности и свободы. И отступает, когда чувствует ее высокой, соразмерной собственной. Инстинкт самосохранения не дает лезть напролом в непонятной ситуации.
 
Овсяников начал демонстрировать белым медведям, что он сам «сердитый и опасный», отогнал гостей лопатой. Знакомство равного с равным состоялось, и правила отношений были установлены.
 
В фильмах, снятых самим ученым, частенько повторяется эпизод, когда белый хищник идет прямо на камеру. Смотреть кино не страшно, а снимать его… Был раз, когда Никита Гордеевич подпустил зверя слишком близко. Зверь словно вошел внутрь камеры. Овсяников остановил медведя, выстрелив ему в нос из баллончика с перцовым газом. Следующий кадр показывает белого громилу бегущим к морю. Медведь плывет по волнам. Вид у него озадаченный.
 
— Медведь — зверь умный, но простодушный, — замечает Овсяников.
 
Сегодня трудно определить, к чему больше привязан доктор биологических наук, зоолог Овсяников — к медведям или самому острову. Вопрос этот я не решился задавать. Доктору наук он не понравится по причине своей пустотелости.
 
Сколько раз замечал: рядом с умными людьми всегда хочется самому выглядеть на каплю умнее, чем ты есть.
 
Думаю, что для него выбора такого не существует. А я завидую глазам ученого, которые видели столько первозданного льда, снега, метелей и весеннего солнца над цветущей тундрой.
 
Мои-то не видели.
 
Впервые он ступил на землю острова Врангеля, будучи студентом биологического факультета МГУ. Затем приехал сюда заниматься исследованием песцов и тринадцать лет этому делу посвятил. Посвятил — красиво сказано, литературно. На деле это означает полевую жизнь в тундре, тринадцать сезонов, с весны по осень, в любую погоду, по 6–10 часов беспрерывного наблюдения за маленькой белой лисицей. Как живет, как умирает, в чем находит свой жизненный успех, почему плачет, от чего страдает, как защищается, какие «песни» поет, встречая весну, и еще массу всего столь же необходимого для научного познания мира, сколь и непонятного и «ненужного» простому смертному.
 
Через тринадцать лет Никита Гордеевич понял, что тему песца для себя исчерпал. Пятнадцати минут наблюдения за одной особью ему было достаточно, чтобы рассказать о ее жизненных устремлениях в данный исторический момент. Он читал маленького хищника как открытую книгу.
 
«Как же живет большой хищник?» — был следующий вопрос. И он отправился изучать медведей. Можно сказать, что начал жизнь немного сначала. Время выбрал самое подходящее. На дворе был 1990 год. В стране, которая начиналась за проливом, а по сути, еще через несколько тысяч километров на юг, все быстро шло вкривь и вкось. Люди думали о куске хлеба и никак не о медведях. Институты закрывались, ученая деятельность сводилась к минимуму. А в заповеднике на острове Врангеля все было как раз наоборот.

Овсяников рассказывает, что в самые «голодные» и беспросветные 90-е «врангелевцы» ни на один день не прекращали заниматься настоящей, фундаментальной наукой. Поскольку искусство физического выживания здесь особо никого не волновало — оно было нормой и делом будничным. Правда, «благодаря» этой разнице ученый больше известен на Западе, чем у нас, и книги о жизни белых медведей на острове Врангеля выходят на английском языке, а не на русском.
 
Думается мне, что Никита Гордеевич от общения с мишками многое перенял. Белый медведь чрезвычайно устойчив и гибок к изменениям в окружающей среде. Климат меняется, паковые льды уходят все дальше на север, человек злобствует, а мишка месяцами способен жить впроголодь, даже рожать во льдах, и никакая депрессия ему не страшна.
 
Хочешь понять зверя — смотри на него. До Овсяникова на белого медведя смотрели поверхностно и мало. Отчего жизнь самого крупного хищника на Земле представляет собой сборище легенд и мифов. Главный из которых — белый медведь — сугубый хищник-одиночка. Он, конечно, сам «постарался» над тем, чтобы у людей сложилось подобное мнение.
 
Он единственный зверь на Земле, способный комфортно жить в безжизненных арктических льдах, выходя на берег в короткие летние месяцы. Люди знают, как он охотится в воде и на суше, как вынашивает детей по… 250 дней, как кормит молоком детенышей до полутора лет, как с удовольствием исследует стоянки полярников, но до Овсяникова никогда не видели, как он строит свои отношения с сородичами.
 
Многие сотни медведей наблюдал Овсяников за годы своей работы на мысе Блоссом — любимом медвежьем «углу» острова. По этой же причине мыс еще называют берегом костей — он усеян останками съеденных моржей. И что же открыл ученый благодаря своим бдениям вблизи медведя?
 
Хозяин Арктики — отнюдь не одиночка. Он не живет в стае, избегает толпы, не охотится в группе, не создает прочной семьи, но при этом совершенно не чуждается своих сородичей. Наоборот, он ведет себя так, словно испытывает потребность в партнерстве.
 
Овсяников прямо называет медведя животным с высокоразвитым социальным поведением. Иногда, по тридцать часов кряду сидя в «скрадке» с биноклем, фотоаппаратурой и записной книжкой — известно, что не записанное наблюдение есть потерянный клад, — он наблюдал, как медведи сближаются друг с другом, с какой вежливостью и терпимостью выстраивают границы, как сообща поедают убитого моржа, как без претензий делятся собственной добычей с другими, как не пытаются мешать, терпят, сносят, отступают. Как медведицы разрешают взрослым, но молодым самцам «поиграть» с ее малышами-сеголетками и сопровождать их некоторое время, как заматеревшие самцы спят в лежках на песке чуть ли не спина к спине и при этом с легкостью расходятся в разные стороны по Арктике с наступлением новой зимы. Они оставляют на берегу скелеты съеденных моржовых туш, живого Овсяникова, а с ним и память о пережитом совместно лете, где были и страх, и злость, и страсть, и любопытство, и боль, и смерть. Расходятся как звери, без видимого сожаления и загадываний наперед, встретятся они на будущий год или нет.
 
В надежде повысить себе цену в глазах ученого я сдержался и не задал расхожего вопроса — о «самом главном из пережитого на острове»…
 
Зато поддержал дискурс о наличии у зверей душевной организации. В исключительной гордости своей мы отказываем в ней всем, кроме homo sapiens. Инстинкты, эмоции, привычки — пожалуйста. А душа — идите лесом…
 
Овсяников говорит, что медведь — хищник и милосердия от него ждать не приходится. Но в отличие от нас он живет не лукавя… Душа — это место, где мы встречаемся с Творцом. У медведя, значит, такого места нет? Однако как быть с тем, что и без души он живет по Его законам и принимает все, что ему отведено Им? А мы — душевные — эти законы цинично игнорируем?
 
Окажусь на острове Врангеля, двадцать раз увижу, как зацветает тундра, и найду ответ на этот вопрос.

Очерк Александра Рохлина опубликован в журнале "Русский пионер" №53. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
53 «Русский пионер» №53
(Март ‘2015 — Март 2015)
Тема: любовь
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям