Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Спасение Чернобыля

23 февраля 2015 11:00
Обозреватель «РП» Николай Фохт путешествует во времени и оказывается в центре исторических моментов. Становится действующим лицом узловых событий: наблюдает, встречается с участниками, показывает, что все могло бы быть иначе — при некоторых обстоятельствах и определенных усилиях. Первое историческое возвращение: Чернобыль.

Я не отказал себе в удовольствии пройти пару километров по берегу. В пять часов тут уже почти сумерки — может быть, мне кажется, но теперь, в наши дни, на море, в Крыму, совсем не так — жестче, что ли. Солнце закатывается быстрее, и сумерки такие… формальные, что ли. А сейчас — нежность какая-то, наивное время суток. И вообще, простор глазу. Вон виднеется на горизонте Щелкино — город (да город ли вообще?) легкий, еще не ожиревший, не прокопченный. И даже строительство Крымской АЭС не портит вид: над бетонным монолитом грациозно склонился строительный кран — причудливый, ломкий контур, космический колорит. Ага, а еще правее что-то поблескивает — это солнечная электростанция. Круто. Тут еще на берегу водохранилища должны быть ветряки — они ведь до сих пор электричество дают. А место прославилось не энергетическим прорывом, а… Ну, хотя в каком-то смысле энергетическим — «Казантип» штука тоже такая, атомная, чего уж говорить. Радиоактивная даже.
 
Ладно, в сторону лирику, мне надо найти столовую, которая рядом с гостиницей энергетиков, у них сегодня ужин в шесть. Проверка из Москвы работу закончила, зафиксировано точное выполнение графика строительных работ — можно и бутылочку «Массандры» распить. Те, кто работает тут с восемьдесят второго, уже шесть лет, даже в самую жару пьют водку — неопытные еще. Думают, чем крепче алкоголь, тем лучше выводит радиацию. У них тут еще не было переоблучений, а то бы знали: пиво — самый верный способ. Ну или «Массандра» в крайнем случае.
 
Я с трепетом открываю дверь в столовую. Сейчас меня волнуют запахи — эти страшные, родовые запахи советского общепита. Дух подкисшего на морском солнечном воздухе черного хлеба. И аромат грушевого компота — волнами бьется в стеклянную дверь. Человек пятнадцать мужчин закусывают котлетами с макаронами, толстыми, неуправляемыми. Столики сдвинуты, компания уже сказала, скорее всего, тоста три.
 
Сделав несколько шагов, на улыбке громко, чтобы не затерялся мой клич в застольном гур-гуре, объявляю:

— Здравствуйте! Товарищ Медведев, Григорий Устинович! Можно вас на два слова? Всего несколько минут отниму у вас.
 
Молодой мужчина вскидывает на меня взгляд. Никогда бы не узнал. Ничего героического, прямо типичный инженер. Точнее, инженер по технике безопасности. И взгляд не очень дружелюбный.
 
— Я из Москвы приехал, журналист, АПН. Довольно срочное дело. Можно?
 
Мы вышли на улицу. Подул ветерок, но гостеприимно, неназойливо — так, чтобы напомнить: на улице апрель, рано еще вот так, в короткой рубашечке, по вечерам тут расхаживать.
 
— Слушаю вас. — Григорий смотрел на меня преувеличенно строго.
 
Я сунул ему в руки журналистское удостоверение.
 
— Мне надо с вами поговорить. Вы ведь завтра в Москву летите?
 
— Да. — Медведев подробно изучал мой документ.
 
— Я вам предлагаю поменять маршрут. Завтра в восемь утра самолет из Симферополя в Киев. К часу нам надо быть в Припяти.
 
Григорий щелчком сложил и протянул мне ксиву.
 
— Скажите, а вы тот самый Крафт? «Чернобыльский сон»?
 
— Да, Григорий Устинович, тот самый. Только «Сон Чернобыля» правильнее. Если вы читали заметку, понимаете — просто так я бы сюда не приехал, там…
 
— Знаете, я был поражен, когда прочитал: откуда такая осведомленность? Вы прямо моими словами. Всегда к журналистам относился… Не люблю я журналистов, одним словом, но…
 
— За что не любите, Григорий Устинович?
 
— Необразованны, в каждой бочке затычка, и пишут все время… Но вы — другое дело. Говорите, чем могу поспособствовать?
 
И только теперь я понял, что все может получиться, только теперь.
 
А задумал я вот что: спасти Чернобыльскую атомную электростанцию и прекрасный город Припять. Ну да, через двадцать восемь лет после аварии, а что такого? Во время аварии ведь не сумели. До трагической катастрофы не удосужились. Как у нас в народе говорят: лучше поздно, чем никогда. Какой смысл столько лет рассуждать, отчего она случилась, авария на четвертом блоке? Хотя нет, выяснить причины очень важно — но именно для того, чтобы точнее сработать сейчас, для того, чтобы наверняка действовать, чтобы не было шанса у ядерного беспредела.
 
Да что там Чернобыль — таким способом можно многое изменить и улучшить, ведь сколько ошибок совершило человечество, отдельные граждане. Одни по неразумению, другие сознательно делали нам, грядущим поколениям, зло и пакость. Объяснить не могу, но чую: пришло время вот эту русскую особенность, этот крепкий задний ум пустить в дело. Самый обычный человек, я считаю, при наличии воли и храбрости, изучив тщательно материал, имеет право сказать уверенно: я могу все исправить, сейчас, пара движений — и прошлое станет намного чище, светлее и богаче. А уж настоящее — вообще слов нет — засверкает, засеребрится, забуянится во всю ширь горизонта; люди, избавившись от ошибок прошлого, психосоматически даже подтянутся, выравняются, усилятся. Некоторые достижения науки резко скакнут вверх: всего пара спасательных экспедиций в прошлое, и мы сегодня не только на Луне, но и на Марсе, а «Интерстеллар» — жалкая пародия на неимоверную реальность. Навскидку — что можно бы сделать? Ясно, что можно спасти Пушкина, не пустить Ленина в Россию, поймать Джека Потрошителя, помешать Гитлеру, помочь уйти от летальной ответственности Джордано Бруно, вытащить из огня второй том «Мертвых душ». И это только на- чало. Разумеется, по пустякам не стоит размениваться, бить только по ключевым оплошностям, по решающим. Уже слышу, как раздаются самонадеянные голоса про «эффект бабочки», про нарушение пространственно-временного континуума; мол, грубое вмешательство в прошлое равносильно сотне Хиросим (которую, кстати, тоже надо бы спасти). Ну, во-первых, не грубое, а высокоточное — можно сказать, скальпелем, лазером, ультразвуком собираюсь пройтись по гордиевым узлам и опухолям человеческой истории. Если и возникнет идея спасти вымирающих динозавров — то десяток, не больше: для науки, для детишек в зоосаду, для Спилберга, для Стивена, — ни динозавром больше. Во-вторых, я нацелен на добро и позитив, а значит, «эффект бабочки» только повысит урожаи и надои, укрепит озоновый слой, искоренит нищету и неграмотность на планете. Да говорить не о чем — надо засучить, как опять-таки русский народ утверждает, рукава и в омут головой, именно головой.
 
А еще кто-то спросит: а какой практический смысл? Мол, все понимают, что игра, что реконструкция, что ради красного словца, — на кой нам все это терпеть и читать? А вот даже если так неромантически глядеть на ситуацию, пользы много. Предположим, прозреет человек, читатель, просто медиум не через сто лет после катастрофы, а за полгода до нее — до дуэли, до четвертого блока, до Порт-Артура. Осознать это человек осознает, а сдвинуться не сможет — нет привычки, навыка, паттерна не хватает для того, чтобы резко и четко действовать, спасать. А если использовать нашу систему, наш подход — вот и пример, вот и мотивация подвига. Потренируемся на прошлом, чтобы не ударить в грязь с настоящим, современным, актуальным кризисом.
 
Короче говоря, все ясно.
 
Для первого раза я выбрал избавление мира от чернобыльской катастрофы. Казалось бы, почему не предотвратить убийство Кеннеди, почему не поймать того же Джека Потрошителя или сберечь и доставить в целости и сохранности «Титаник» в Нью-Йорк? Темы близкие, успех обеспечен. А в этом-то и штука, что слишком легкие сюжеты. Чего там — затаиться в книгохранилище и в нужный момент дернуть за локоток Ли Харви Освальда. Прислониться к шершавой стене дома на Бакс-роу и выскочить из подворотни в тот самый момент, как Мэри-Энн Николз договорится с невысоким гражданином и возьмет его под руку, — и, угрожая, возможно, огнестрельным оружием или смартфоном «самсунг», заставить злоумышленника сдаться, загодя сфотографировав, конечно. И с «Титаником» все элементарно. В порту, конечно, трудно его задержать, но когда уже отвалим от шербурской пристани, ночью вырубить к чертовой матери все навигационные приборы и перерезать какие-нибудь провода. Скорее всего, «Титаник» вернется в порт и возобновит путешествие только утром (и даже к назначенному сроку успеет в результате). Но заминки хватит на то, чтобы легендарный айсберг бесславно разминулся со своей добычей.
 
Элементарно, чересчур просто.
 
Нам этого не надо, нам нужен достойный прецедент, на который могли бы равняться путешественники по времени, грядущие клинеры и оптимизаторы.
 
Поэтому я выбрал аварию на Чернобыльской АЭС.
 
Разумеется, о причинах, которые привели к взрыву, не все известно, не досконально. Однако совершенно очевидно, что авария произошла в результате редкого стечения нескольких факторов. Как теперь говорят, это был идеальный шторм. Один фактор — несовершенство конструкции РБМК-1000 (реактор большой мощности канальный) и отступления от технологии во время его строительства. Другой — человеческий: очевидно, что были допущены нарушения протокола проведения планового испытания режима «выбега ротора турбогенератора». Разумеется, остановиться на деталях не выйдет — это ядерная физика, детка. Но, упростив упрощенное объяснение, получится, что испытывались, в общем-то, экстремальные режимы работы реактора. В данном случае, насколько я понял, моделировалась ситуация, когда вдруг отключится электроэнергия на приборах и надо будет использовать электричество, которое по инерции вырабатывает остановленный генератор.
 
Стоп, пока хватит подробностей. Они нам все равно не помогут.
Наше дело — найти критическую точку, оперевшись на которую можно относительно простым усилием перевернуть ситуацию с головы на ноги. Направить реку в нужное русло, пока она не вышла из берегов.
 
Пытаемся мыслить логически. Первый фактор — конструктивные недостатки реактора. Можно ли убрать эту составляющую катастрофы? Даже не вдаваясь в технические подробности, ясно, что нельзя. Конструкция работала, она эволюционировала, проходила разные стадии: чтобы убедить, например, академика Александрова, что его протеже опасен или даже преступно опасен, надо не только лучше него разбираться в вопросе, но и иметь аппаратный вес. В Центральном комитете партии, в Президиуме Академии наук; нужно имя не меньше нобелевского лауреата, нужны, конечно, научные публикации. При этом надо умудриться при всех этих регалиях, при всем этом уме и международном бэкграунде не загреметь на Колыму. И готовить все это надо лет тридцать — с негарантированным, кстати, успехом. Потому что кто знает, к кому прислушается Генеральный секретарь, а еще хуже — Политбюро? Нереальный план.
 
Поэтому я решил сосредоточиться на второй системе фатальных факторов — на проведении испытания в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года. Философия подхода такая (как раз «эффект бабочки» как минимум): любой ценой изменить ход эксперимента, при этом провести саму процедуру максимально близко к пасконным, железобетонным по запасу прочности нормам техники безопасности. Разумеется, используя без ограничения всю полноту имеющейся информации.
 
Но как это сделать? Как бы я это сделал, если бы мог?
 
Ясно, что одному мне не справиться. ЧАЭС — объект режимный, попасть туда надо легально, чтобы действовать максимально комфортно. Нельзя вызвать подозрение, нельзя дискредитировать свои действия — ведь придется не только самому исправлять, но и убеждать людей. Причем людей компетентных, высококвалифицированных, ученых. Рядом должен быть человек их круга, их интеллекта и профиля. К начальству соваться нечего (я поначалу хотел просто сорвать эксперимент — ну по типу «Титаника»). Они, начальники, почуют неладное, в две минуты сдадут гэбистам, а потом еще и саму аварию на тебя спишут. Я стал искать сообщника. И нашел довольно быстро. Григорий Медведев после аварии написал несколько книг про Чернобыль: «Ядерный загар» и «Чернобыльская хроника», вторая особенно интересна. Там действительно есть хронология: строительства электростанции, проведения эксперимента.
 
Достаточно подробно разбираются возможные причины катастрофы. Григорий Устинович — то, что мне нужно. Специалист, сам работал на строительстве ЧАЭС, судя по его оценкам и слогу — человек въедливый и подробный. И самый настоящий практик — на своей шкуре испытал цену ошибки: лечился от переоблучения в той самой шестой московской клинике (где проходили курс лечения от лучевой болезни чернобыльские спасатели) еще до аварии на четвертом энергоблоке. Мой план был прост: договориться с Медведевым, чтобы он присутствовал на станции во время плановой остановки реактора. И чтобы меня смог с собою взять. Дожать, убедить энергетика с помощью аргументации из его же книжек. Они написаны по горячим следам — значит, некоторые мысли и позиции сформировались еще до трагических событий. Куда он денется, Григорий Устинович, как миленький ринется со мною в бой. Из его хроники я выудил, что накануне аварии он был с проверкой на Крымской АЭС, — удача. Это же совсем рядом с Киевом!
 
Но надо было придумать, почему Медведев вообще станет меня слушать. Ведь если просто заявиться к нему и вывалить на стол все аргументы — про положительный паровой коэффициент реактивности, про концевой эффект (даже если заучить куски его текста и текста из Википедии), — сочтет сумасшедшим каким-нибудь физиком-любителем. И тоже сдаст кому положено. Тут надо тонко, спешить нельзя, надо сначала аккуратно самому легализоваться на этом пространстве.
 
Я решил всеми правдами и неправдами опубликовать статью про катастрофы на наших атомных электростанциях, мне кровь из носу надо было, чтобы она вышла до мая 1986-го. Разумеется, поселился я в гостинице «Прометей» — дом культуры с таким же названием есть в Припяти. Я оказался в Тюмени 13 марта — как раз город накрыло резкое похолодание: днем двадцать два мороза, ночью за тридцать. В номере — колотун. За окном — «молочко», солнце пробивается сквозь дымку. Снег не идет — его и так до фига.
 
— А батареи работают?
 
Дежурная по этажу даже взгляда не оторвала от стола:

— Все как положено.
 
— Но чего-то холодно. Может, второе одеяло дадите? Я не нашел в шкафу.
 
— Слушайте, вы час скандалили, чтобы вам одноместный номер дали, — директор пошел навстречу. Если холодно — в ресторане вино, коньяк, водка. И горячее — милости просим.
 
— Я не пью. Почти.
 
Все равно не подняла глаз.
 
— Ну и зачем тогда сюда ехать, сидели бы в Москве. Хорошо, дам одеяло, все равно народу никого, праздники только кончились, все командировочные по домам, с женами. И батарею попрошу Михаила посмотреть.
 
А в Тюмень я, такой нерадивый, приехал к своему другу Рустаму Арифджанову, собкору «Комсомольской правды». Точнее, мы еще не друзья, познакомимся только через два с половиной года, в «Собеседнике». Но до этого времени мне ждать, как известно, нельзя. Рустам оказался единственным будущим другом, который способен мне помочь.
 
Конечно, идеально было бы устроить публикацию в «Огоньке» — острая тема, с мощным резонансом. Тем более Коротичу должно понравиться — он же сам из Киева! Но вот незадача: главредом Коротича назначили только в мае восемьдесят шестого. А при Анатолии Сафронове напечатать заметку про проблемы на советских атомных электростанциях… Ну понятно.
 
А с помощью Рустама я собирался выйти на «Комсомолку» или на «Собеседник» — в крайнем случае.
 
— Алло, можно Рустама Мустафаича? — Я его голос и так узнал, но веду себя осторожно, главное — не спугнуть, тут реакция может быть какой угодно — время, в общем-то, такое, переходное. Только что, на двадцать седьмом съезде, первый раз Горбачев произнес слово «гласность». Или не Горбачев, не важно. Временной коридор у меня узкий, просвет всего дней двадцать между первой гласностью и дедлайном по моей статье. Ее надо запустить не позже конца марта.
 
— Рустам, добрый день. Я тут проездом, из Владика, на конференции по ядерной энергетике. Хотелось бы встретиться — есть интересное предложение. Нет, я журналист, но без вашей помощи не обойтись никак. Может, посидим вечером в «Сияшке» или в «Курятнике», в «Кристалле» — знаете, на Республики? Ага, там очень вкусные цыплята. Я угощаю.

Ну да, немного волновался. Хотя ничем меня Рустам удивить не мог — я очень хорошо помнил нашу первую встречу, в грядущем восемьдесят восьмом. На мне те же часы, что тогда, — «Полет», рыбий глаз, отремонтировал, как знал.
 
Я думал, составить себе достоверный ретро-гардероб будет довольно сложно. Выбрал черные джинсы, стилизованные под брюки, вельветовый пиджак оливкового цвета, голубую сорочку. Видавшие виды коричневые Ecco, «обливная» дубленка. Оказывается, все, что надо, было всегда под рукой.
 
Главное — помнить, что теперь я старше его, я теперь маститый журналист.
 
— Рустам… Мустафаевич, я вам предлагаю бомбу, самую настоящую. Материал абсолютно эксклюзивный. Смелый, даже чересчур. Знаете ли вы, что мирный атом не так уж безопасен? Что с пятьдесят седьмого года у нас произошло с десяток достаточно крупных катастроф, с человеческими жертвами: в Челябинске, на Белоярской АЭС, в Мелекасе? Ровно десять лет назад в результате разрыва прямого контура погибли трое работников Первого блока Ленинградской АЭС. Три человека, понимаете? Причины — во-первых, несовершенство конструкции самого реактора, которое замалчивается. Во-вторых, халатность работников электростанции, несоблюдение норм техники безопасности. Да, скучно звучит, но с этой штукой, с атомной энергией, шутить нельзя. (Чуть было не сорвался и не добавил «молодой человек», но взял себя в руки.) Короче говоря, фактура из первоисточника, я написал заметку. Компактную, но емкую.
 
Разумеется, Рустам задал вопрос:

— А почему я? И какое отношение эти проблемы имеют к Сибири? Ну мне ведь хоть как-то надо объяснить руководству. Да, а почему вы у себя, в АПН, это не выпустите? А, ну хотя да, понимаю, вы же на Запад работаете, пропаганда. Вы же все там шпионы.
 
И он так знакомо улыбнулся. Еще почти не седой, так, чуть-чуть.
 
— Как при чем тут Сибирь — а АЭС в Томске-7?
 
— Ну, это, Николай, она как бы секретная. Точнее, о ней не принято. Там же история с оборонкой связана.
 
— Ну вот, пора рассекречивать потихоньку. — Во мне проснулись какие-то партийные, перестроечные интонации. — Решения двадцать седьмого съезда ведь надо в жизнь, а, Рустам Мустафа-оглы?
 
— Да я понимаю, но инерция мышления… Везде. Хотя у нас газета прогрессивная. Да и главное что?
 
— Что?
 
— Главное — чтобы заметка была интересная, чтобы ее было интересно читать.
 
— Ну а вы посмотрите, прямо сейчас. Почему-то уверен: вам понравится.
 
Рустам взял в руки листочки — как мог шифровался, распечатал на струйном принтере. Прочитал заголовок.
 
— «Сон Чернобыля» — а при чем тут Чернобыль, это где?
 
— Это под Киевом. Там запущена новая АЭС — со старыми проблемами. Читайте.
 
«Я шел вдоль дороги, стараясь не приближаться к опушке “рыжего леса”. Счетчик мерно потрескивал: радиация в норме. Но я знал, что шаг влево, шаг вправо — я порежусь о бритву рыжей опушки, где и четыреста, и тысячу миллирентген поймать можно запросто. На горизонте Припять — один из самых красивых городов нашей страны, современный, зеленый, заполненный детскими голосами — был, он был таким. Теперь это город-призрак, зона отчуждения. Облезлые стены жилых домов, пересохший бассейн, в гостинице “Полесье” очень много свободных номеров — тут нет живых постояльцев. И мертвых тоже нет — может быть, только призраки. Новенький стадион “Авангард”: футбольное поле заросло деревьями, на трибунах “грязный” мох — мох очень хорошо держит радиоактивную пыль. Я забираюсь на крышу четырнадцатиэтажки — отсюда открывается вид на ЧАЭС. Четвертый реактор укрыт чем-то типа саркофага — жутковатое зрелище. Не в силах сдержать себя, я делаю шаг вперед, я хочу быстрее преодолеть эти четыре километра до станции, я делаю еще один шаг и отталкиваюсь от крыши дома; я взлетаю и… просыпаюсь…»
 
Рустам оторвал глаза от текста.
 
— Ну, необычно… А вы где-нибудь печатались, я вашу фамилию что-то не встречал никогда? Крафт… Немецкая?
 
— Ага. — Я не мог себе позволить работать под настоящей — мы же еще встретимся. В фотошопе сделал бланк, вписал туда «Николай Крафт» и приклеил к сохранившемуся — они у меня все живы-здоровы — апээновскому удостоверению. — Ну, приходилось, под псевдонимами в основном.
 
— А эту почему под своей?
 
— Рустам, потому что новые времена наступают, смелые времена. Я человек пожилой, опытный, в журналистике всю жизнь; поверьте мне, эта заметка перевернет не только мою жизнь — она сделает имя и вам. Ну, корпоративное, внутриредакционное как минимум. А это значит — Москва, очень скоро Москва, еще скорее, чем вы планируете. Вам в «Комсомолке» обещали год-два в этом солнечном городе?
 
— Да я-то как-то и не планирую особо. Мне и тут, в Тюмени, нравится.
 
Мы одновременно, как бывало, как будет очень скоро, рассмеялись на все заведение. Мы понимали друг друга.
 
Я заказал еще триста грузинского коньяка. Когда еще вот так посижу с Рустамом? Он со мной еще много раз, а я с ним — бог знает.
 
— Заметка хорошая, думаю, пробью.
 
— Серьезно, Рустик, это важное дело, для страны, понимаешь. Сон сном, но там ведь видишь сколько фактуры, там такие вещи, о которых они сами, ядерщики, вслух боятся говорить… А оливье тут есть?
 
— Оливье не пробовал, тут долма неплохая.
 
Через двадцать дней статья была опубликована. Я даже не стал дожидаться резонанса, вычитал верстку и свалил от греха в свой тоже в чем-то тревожный пятнадцатый год. Почти полдела было сделано.
 
Я предложил Григорию пройтись до гостиницы пешком.
 
Я выложил на стол почти все козыри. Показал регламент испытания, утвержденный «Гидропроектом», — Медведев искренне ругался, обнаружив десяток нарушений канонического, действительно безопасного регламента остановки реактора. Я пересказал ему его же будущую книжку «Чернобыльская хроника», объяснил, что при таких нарушениях возможна настоящая авария — с учетом недостатков РБМК, положительного парового коэффициента реактивности, концевого эффекта. Буквально оглушил его сообщением, что во время эксперимента будет сознательно отключена САОР — система аварийного отключения реактора, чтобы она автоматически не прекратила эксперимент, когда смоделируют критическую ситуацию.
 
— Вы представляете, что это будет в сочетании с положительным паровым коэффициентом?! — Я уже начинал путаться и лажать. Мне надо было просто затащить Медведева на ЧАЭС — там он сам во всем разберется, другого варианта у меня не было. Я вытащил из рукава джокера.
 
— А знаете, кто будет лично руководить испытанием? Да, Дятлов, именно.
 
Я бил наверняка — Дятлова Медведев, мягко говоря, недолюбливал: в свое время Григорий Устинович занимался подбором кадров руководства четвертого блока и не рекомендовал Дятлова. Но того назначили через голову Медведева.
 
Из гостиницы Медведев позвонил Николаю Фомину, главному инженеру ЧАЭС, и поставил его в известность, что будет лично присутствовать на испытании. И еще журналист будет из Москвы, и не кто-нибудь, а Крафт! Тут все прошло гладко.
 
Короче говоря, подействовало. Выехали в три утра, на машине через Феодосию, в шесть мы были в аэропорту. Хорошо, что без багажа. В час — в Припяти. В полвторого уже были в зале, из которого управляется реактор. Еще накануне Медведев звонил в Киев и ругался с местным начальником энергетиков: тот собирался перенести испытание с 14:00 на полночь — чтобы не терять электричество в разгар дня. Но этого нельзя допустить, нужно, чтобы испытания прошли в смену Юрия Трегуба, более опытного старшего инженера, чем Леонид Топтунов, при котором и произошла авария. Мы страховались в мелочах, потому что мелочей тут не было.
 
Ровно в два появился Дятлов. Они сухо поздоровались.
 
— Решили поучаствовать, Григорий Устинович, не хватает забот в Крыму? Или вы теперь у журналистов эскортом работаете? Хорошее окончание карьеры. Итак, начинаем работу. Отключить САОР…
 
— Отставить отключить САОР. Работаем по старому регламенту. Фомин в курсе.
 
— Да ты что тут раскомандовался, японский городовой? — Дятлов вплотную подошел к Медведеву. Тот на удивление хладнокровно продолжал следить за приборами. Пришлось вмешаться.
 
— Анатолий Степанович, можно вас? Пара секунд.
 
Вообще, я рисковал. Дятлов — крепкий мужичок, служивый, моряк, подводник. Дерзкий — можно было получить в лоб запросто. Но и это было бы полезно — думаю, пришлось бы остановить испытание, из-за инцидента. Я думаю, Медведев бы взял на себя это решение.
 
И я пошел ва-банк.
 
— Слушай, морячок, веди себя тихо, — прошипел я ему в ухо. — Если ты продолжишь буянить, жалеть будешь ой как долго. Угробишь реактор, весь город, до Киева добьет. Ты берега тут потерял, глаз замылил — дай человеку свежему разобраться, не встревай. Ты даже предположить не можешь, какие глаза сейчас наблюдают за этой комнатой. Ты хороший, настоящий мужик, но сейчас отойди. Пожалуйста.
 
Дятлов вдруг обмяк, выругался и вышел из зала.
 
И в этот момент Трегуб назвал ключевой параметр:
 
— Упали до 30 мегаватт. Что делаем?.. — Он привычно поискал глазами Дятлова.
 
Медведев думал долго, тридцать секунд.
 
— Приказываю остановить эксперимент. Провести соответствующие мероприятия по экстренному глушению реактора.

Все, я перевел дух. Я был уверен, что мы предотвратили стечение обстоятельств, как бы они ни назывались. Я сразу позабыл все эти термины, всю эту лабуду. Мне тут точно делать больше нечего.
 
— Я пойду, Григорий Устинович. Увидимся вечером, если я останусь, конечно.
 
— Да-да. Идите. Но не уезжайте ни в коем случае, очень хочется поболтать. Мне все-таки непонятно…
 
— Ну, не сейчас, не сейчас. Командуйте, не отвлекайтесь.
 
До Припяти подбросил автобус с мужиками из турбинного цеха. Новый человек, из Москвы, был отличным объектом — стали расспрашивать: как там Москва, стоит? Я быстро свернул разговор в нужное русло:

— Мужики, а я слышал, сегодня в шесть с реакторным игра?
 
— Точно, а ты чего, могешь?
 
— Могу. На воротах или в защитке. Сегодня же пятница, 25-е ведь? Спортивный тут какой-нибудь работает? Высадите меня там — треники куплю, кеды, футболку.
 
Я вышел у магазина «Старт». Все мои мысли были заняты предстоящей игрой — только бы колено не разболелось и дыхалки хватило. Зашел в спортивный, резиновый запах кед-шин-мячей наполнил сердце счастьем. И только совсем на периферии, на самой околице сознания, на опушке уже не рыжего леса мелькнула дурацкая, сырая какая-то мысль, которая совершенно не соответствовала нынешнему триумфу: «Пятница, двадцать пятое. Завтра просто суббота. Другой субботы, плохой субботы 26 апреля 1986 года, не будет больше никогда, nevermore. А реакторщиков мы сегодня сделаем, точно сделаем».

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №52. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
52 «Русский пионер» №52
(Февраль ‘2015 — Февраль 2015)
Тема: ЗАГРАНИЦА
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям