Классный журнал

Как-то раз на улице Неждановой…
Память, помогай мне, не молчи!
Я увидел совершенно пьяного
Рерберга, бредущего в ночи.
 
Он шагал автопилотно, правильно,
К Вальке. А куда еще идти?
Фонари дарили свет расставленный
На его предутреннем пути.
 
Контровой лепил, лицо идущего
Пряча в неосознанную хрень.
Рерберг шел. Домой. И дома ждущего
На него легла сурово тень.
 
Дом двенадцать в переулке Брюсовом,
От подъезда первое окно,
Свитер белый, и осадка грустного
Нет уже, казалось бы, давно
 
От внезапной ссоры с режиссерами
Юными, что лили коньяку
Тем, которым… и сидеть с которыми
Не на их написано веку.
 
Им, подросткам, на роду написано
Жить промеж великими, дрожа,
Им не выссать то, что нами выссано
Здесь, на пол- спустившись этажа.
 
Туалеты Дома на Васильевской
Слышали немало в эту ночь:
Споры о забытой ленте пырьевской,
Планы про «валить отсюда прочь»,
 
Были в золотых часах молодчики,
Два бандита, из тусовки шваль,
Был Де Ниро с Васей-переводчиком —
Значит, шел московский фестиваль.
 
Кто не знает Рерберга поддатого:
С Лебешевым вздорил, а на кой?
Перепутал Черного с Панкратовым
И пошел, красивый, по Тверской.
 
Шел и думал: пару поворотных
И прямых немного проложить,
Чтоб до дому ездить беззаботно
На телеге ночью. Что не жить!
 
Рерберг шел домой, бубня задумчиво
То, чего и знать я не хочу.
Вдруг застыл, и глаз стальное пучево
Приказало: «Выше по лучу!»
 
— Ставь двухсотку ближе! Можно дальше, но
Это — ж…а… По глазам ударь!
Ничего не выйдет! Тут банальщина,
Тут — «аптека, улица, фонарь»…
 
Рерберг руки вытянул, кадрируя,
Я был в кадре, я ловил такси.
Рерберг мне, картинку ремонтируя,
Строго приказал: «Уйди с оси!»
 
— Это ты? — без удивленья в голосе.
— Я. — Простой, естественный ответ.
Улыбнулся, чуть поправил волосы
Лучший русский оператор-швед.
 
В дом позвал, чтоб дома разговорами
Утро странной встречи отмечать.
— Чайник ставь, я разберусь с приборами, —
И пошел включать и выключать.

Света в кухне много, все продумано:
Чтобы тень от вазы на стене,
Чтобы я, как «помнишь фото Трумана?»,
Отразился профилем в окне.
 
— Где варенье?!! — Рерберг начал злиться,
Взгляд по полкам шарил, по столу…
— Точно было, чтоб мне провалиться! —
И исчез, открывши люк в полу.
 
Подполы в Москве — явленье редкое.
Вскрой паркет, и попадешь куда?
В мир, где армянин живет с соседкою,
Тут же — кинопленка и еда.
 
— Сам копал! Во двор таскал носилками!
Хочешь знать, каков объем в кубах?
Пол от влаги защитил опилками,
Микроклимат лучше, чем в «Столбах»!
 
— Управдом узнает — он повесится:
Обвалиться могут этажи!
Ну, давай, шуруй сюда по лестнице,
Погляди, какие стеллажи!
 
С потолка свисала лампа мерклая,
Взгляд детали бешено глотал,
На коробке с пленкой надпись: «Зеркало»
Я, себе не веря, прочитал.
 
Лейкопластырь, карандаш химический,
Фейгиновой твердая рука…
В банке быть могли теоретически
Ветра шум, Тарковского строка
 
И туман, под утро снятый Гошею
(Ермашу работа — вырезать)…
Рерберг взгляд поймал: «Кино хорошее!
Оператор — гений, что сказать!
 
Кстати, вот еще работа гения!
С косточками. Вишня. Сам варил!»
Пробовал. Отличное варение,
Пьяный гений правду говорил.
 
Разговор на кухне велся медленный,
Обходя углы забот и дел,
И про то, что «круглым стол обеденный
Должен быть, иначе бы не сел!».
 
— В ресторане почему квадратные?
— Чтобы нас углами разделить,
Чтобы было каждому понятно:
Он сегодня может мне налить,
 
Он сегодня может сыпать в ухо мне
Все, чего я слышать не хотел,
Но при этом вот за этот, кухонный,
Я бы с ним, наверное, не сел.
 
Он рубил сплеча и без смятения
То, о чем другой бы думал год,
Щурил глаз, играя в свет и тени,
Обругал природу за восход:
 
— Церковь вся в провале. Некрасиво!
Впрочем, поправимо… Погляди:
Солнце чуть левее по штативу —
Будет лучше, к бабке не ходи.
 
— Деньги есть, уж если мы о бабках? —
Вдруг спросил (глядел при том в окно).
…Две худых ноги в белейших тапках,
Выше шелк чернейший кимоно.
 
— Впрочем, нет, про деньги — это мелко!
Деньги — это пошлость и мура!
Хочешь, лучше покажу подделку?
Новый Рембрандт, привезли вчера!
 
Вот где свет!!! А бархат!! Мать родная!
Каждый раз гляжу, и в горле ком!
Эту толстозадую Данаю
Я бы снял под вечер крупняком.
 
Снова кухня. Появилась водка.
Можно обойтись, но не смогли.
На окне — железная решетка,
Как в последнем кадре Таволи.
 
Рерберг этот кадр из «Пассажира»
Знал, как деревенский дьяк псалмы,
И при этом не творил кумира,
Потому что знал: кумиры — мы!
 
Дальше — всё по раскадровке, четко:
Фестивалю шел десятый день…
Рерберг улетел через решетку,
Плавно уходя из света в тень.
 
Вспомнил Гошу, гениально-вздорного,
И подумал: мало среди нас
Тех, кто может белое от черного
Отличить уверенно. На глаз.