Классный журнал

Впервые я услышал про Царева, что вот-де есть такой парень, от одной девочки из нашей школы. Высокая, статная, скуластая, интересная, да, — но стандартной красоты у нее не было. Строго говоря, ее даже нельзя назвать красавицей… У нее в лице было то, что Рустам Хамдамов называл mistake, ошибка. Впрочем, про это долго рассказывать… Однако ж держалась она так, будто была первой красавицей школы, и это работало, таковой и считалась. Еще нюанс: она выглядела так, будто была совсем не по этому делу. Что-то в этом было не так… И вот я решил за ней ухаживать. Пришел к ней домой…
 
Жила она на Чичерина, это был дом чекистов, ведомственный. И вот она мне сказала, что ее сосед — очень красивый мальчик.
— Такой чистый, воспитанный, ходит в музыкальную школу, прекрасно играет на баяне! Юра Царев его зовут.
 
Поскольку я ни на чем не играл, то сразу этого парня невзлюбил. Ревность? Или еще что?

После выпускного вечера мы пошли к Дюку, спустились в Пионерский скверик, и там самые отчаянные стали целоваться. В том числе и я со своей подружкой. Поцелуи всякие, и я ее еще за сиськи держал, а в трусы она не давала залезть — да я бы и не осмелился.

Так прошла вся ночь. А к утру я почувствовал дикую боль. Еле добрел до дома и говорю:
— Мама, я заболел!

Она всполошилась:
— Что, где, сынок?

Я объяснил, что у меня страшно болят яйца. Ну а че стесняться, она же медик.

Тут она принялась хохотать и спросила:
— Ты, наверно, с девочкой целовался?

— Откуда ты знаешь?!

Она дала мне обезболивающее тогда. Я ничего не понял, но из ее смеха понял, что жизнь моя вне опасности, но я тем не менее м…к.
— Не надо было целоваться! — решил я.
 
Каково же было мое удивление, когда я, поступив в мореходку, стал там знакомиться с ребятами, соседями по кубрику, и один из них мне и говорит:
— Я — Юра Царев!

Ну-ну… Мы поговорили про ту девчонку, и выяснилось, что она не только мне не дала, но и ему! Да, у них тоже ничего не было.

— А что дальше было с твоей соседкой, куда она делась?

Неизвестно. Уехала, поступила куда-то, и — прощай! Она была первым объектом в моей жизни. Помню свои мысли: раз она самая лучшая, надо ее завоевать, — и это получилось.
 
Юра оказался нормальным парнем, несмотря на то что играл на баяне и был красавцем. Он занимался немного и боксом, был драчун и мог в голову дать. Но он тренировался два года, а я четыре и потому был круче. Как писал Моруа в «Письмах к незнакомке», дружба зарождается до 20 лет, при совместном проживании ребят — в казарме или лицее. Так и получилось. Наши койки два года рядом в кубрике стояли…
 
Его папа был чекист, образования никакого, но дослужился до офицера, потому что после войны мотался по лесам и отстреливал украинских патриотов, будучи преданным делу партии и народа. Держался он всегда хорошо, даже и потом, в глубокой старости, — рубашка белая накрахмалена, брюки отутюжены, ботинки вычищены.
Как я попал в мореходку? Я учился читать по книжке мариниста Станюковича, который прошел кругосветку на «Коршуне». Я мечтал лазить по реям, жрать солонину, пить тухлую воду, как те подвижники из книжки! Роскошный был рассказ «Максимка», когда акулу подбили из пушки, спасли негритенка и воспитывали его на корабле, взяли юнгой. А еще Тихонов играл мичмана Панина. Я думал, что понял все про флот и про то, что такое офицер.
 
Курсе на третьем у Юры появилась длинная интересная блонда — Танька. Она полюбила Юрку и была с ним все время, когда он мог выйти из казармы. Она сделала от него кучу абортов, а потом он на ней женился. Я уехал на Север, на стройку, а он стал плавать. Да, «плавать» — так говорят моряки. А «ходить» — если по маршруту. Например: «Я тогда ходил в Японию». А плавать — это вообще работать на пароходе. «Чем он занимается? Он плавает». Юрка поплавал механиком пару лет, в трюме, и в какой-то момент папа ему сказал: «Кончай эту х….ю и иди к нам в комитет». Его сперва отправили на год в Минск на переподготовку, он вернулся старлеем и стал куратором на пароходах. Пароходов за ним было закреплено пять или десять. У него в каждой команде были осведомители — приблизительно каждый третий, замучаешься читать их доносы. И еще надо было встречать свои пароходы на рейде, когда они возвращались в порт. Он приезжал на катере с погранцами, а там такой порядок, что капитан сразу зовет в каюту, где уже накрыта поляна. Бабок не совали, но вручали бухло, пару бутылок виски, и курево — блок-другой. Если не пойти к капитану — он сразу напрягался: ага, прознали что-то, подозревают!
 
Мы с Юрой не виделись девять лет. А встретились — как не расставались!

— Ну как твоя Танька?

— А мы в разводе…

— Как так?
 

Он рассказал свою историю.

Там было так.

В один прекрасный день папа ему говорит:
— Сынок, чекист — это не просто работа, это же предназначение!

— Ну, согласен, да…

— А ты, сынок, никогда не станешь полковником, как я. Потому что жизнь свою ты построил неправильно. Вот вроде все у тебя хорошо: происхождение, партийность, за границу ты плавал и там показал себя патриотом. Но вот новая проверка, более тщательная — мы ж тебя на повышение готовили, — показала, что ты совершил страшную ошибку. Оказалось, что твоя Танька — я, кстати, всегда ее недолюбливал — еврейка!

— Да ладно! У нее папаша слесарь, ты ж его видел!

— А мать ее, которую ты не видел, — еврейка. Так-то… Мы-то все знаем. Юрочка, ты мой единственный сын, моя надежда. Я желаю тебе только добра. И я говорю: тебе надо пересмотреть свою жизнь.

— Так что же мне делать?

— Разводись с Таней. И женись правильно. Тогда все будет хорошо. Пойми, есть просто любовь, а есть — любовь к родине. Ну что — Танька? Найдем еще кого… Ты зря на ней зациклился. У тебя даже любовниц толком никогда не было. А я тебе скажу — надоедает же одну и ту же трахать, поверь. И не спорь со мной. Ты был молодой, глупый, не видел живой п…ды, — а сейчас уже матерый. Пора ссадить эту жидовочку. Да и хули ты там живешь у слесаря, который тебе честь отдает! А у меня квартира, глянь, генеральская.
 
Юра все всегда делал всерьез. И он поменял жизнь: ушел от жены, съехал от тестя.

Папа ему тут же подкатывает правильную девушку. Красивая, старлей, переводчик у них же в управлении. Все чисто: Наташа Иванова.
Расписали их быстро.

Жить молодым негде, и вот они приходят на 5-ю станцию Фонтана в генеральскую квартиру к папе, который все это и затеял. Квартира большая, метров 90, молодой семье выделили комнату, и парочка стала там жить-поживать.

А Юрка, я должен сказать, — настоящий человек. Почему я так говорю? А потому, что он себя не обманывает, прислушивается к своему сердцу, к своей душе. И вот он, прожив неделю с красивым старшим лейтенантом, понял, что жизнь его идет неправильно. В какой-то прекрасный вечер он напился и позвонил своей Таньке. А она говорит:
— Несмотря на то что ты негодяй и конченый подлец, любить я тебя все равно буду.

И тогда Юрка принял еще 150 поверх 0,7 — и поехал домой к Таньке, к ее папе-слесарю. Танька счастлива, да и папа ее тоже, надо сказать.
Юрка, как человек прямой, решил: да пошло оно все нах! Наутро он, похмельный, приходит на работу и пишет заявление своему начальнику, подполковнику: «Прошу уволить меня с должности по собственному желанию и проч.».

— Что случилось?! — взвился подполковник.

— Дело в том, что я хочу развестись со своей второй женой — старшим лейтенантом и жениться обратно на еврейке.

— А из органов-то зачем уходить?

— Да все равно ж карьеры никакой… Раз я запятнал честь и все такое.

Юрин начальник такую ответственность на себя взять не может и переправляет сына к папе.

Тот в бешенстве.

— За что я кровь проливал? Зачем я патриотов бил? Кому это я все оставлю?!

— Я ухожу.

— Не пори горячку! Ну выпил лишнего, бывает… Кстати, а почему ты
дома не ночевал?

— Я туда больше не приду, буду у своей Тани жить, у которой плохая анкета. И не нужно мне твое наследство, я инженер-механик, как-нибудь прокормлюсь…

— Вон отсюда! Я тебя видеть не желаю!!!

А начальник Юру оставил, работай, говорит, несмотря на еврейку, нареканий на тебя нет. Может, у них и не было никакого антисемитского правила насчет жен, папа просто хотел как лучше и немного переборщил. Может, его просто коллеги шуточками извели, достали еврейскими анекдотами, Одесса же. Старший лейтенант ему казалась уместнее. А может, он и сам хотел как-то к ней пристроиться? Поди знай.

А папе надо было еще и дома решить щекотливый вопрос. У него же там по квартире ходит старший лейтенант, в халатике, с видом Жанны д’Арк, которая оскорблена в лучших чувствах: она ж отдала самое дорогое — свою невинность, и все зря. Старик откашлялся и говорит по-простому:
— Наташа! Юра — хороший парень, но — с кем не бывает? Мне за сына неудобно, но вижу, что жизнь не сложилась у вас с ним. Ничего не поделаешь, сердцу не прикажешь… Так что надо тебе вещи собирать и съезжать отсюда.
 
Но старший лейтенант отвечает:
— А не поеду я никуда. Я законная жена вашего сына и потому имею право на часть жилплощади. Это право я буду отстаи­вать в рамках закона. О чем и ставлю вас, товарищ полковник, в известность, и не обижайтесь.

Полковник удивился и сказал:
— Старший лейтенант Иванова! Вы забыли, с кем вы разговариваете. Слушай мою команду: вещи собирать бегом марш! Даю 20 минут на сборы, и время уже пошло.

Она встрепенулась и отдает честь с пустой головой:
— Слушаюсь, товарищ полковник!

Через 18 минут ее в доме уже не было.

А потом был еще один удар, который тоже угрожал карь­ере чекиста — сильней даже, чем жена-полукровка. Юрка по пьянке потерял портфель, а там печать, ключ от сейфа и секретные бумаги, он даже мне зассал сказать какие. И он решил, что ему, конечно, п…ц, без вариантов. Все кончено. Надо идти докладывать! Сутки он решил подождать, надеясь на чудо… Мало того что из органов выгонят, так еще и посадят. Вдруг раздается звонок.

— Знаете, мы нашли портфель, не хотите к нам приехать?

Юрка ждал провокации. Приехал по тому звонку, к людям, в плохом настроении:
— Что вы за это хотите? Сотрудничество? Иностранная разведка? Вербовать будете?

— Ничего. Просто вернуть хотим портфель. Нам чужого не надо.

— А денег сколько вам надо?

— Какие деньги, литр коньяка поставите — и ладно.

Они пошли и, конечно, напились. Человек этот был зек, который недавно откинулся, хороший мужик. Юрка пил, пристегнув к себе портфель наручниками: второй потери он бы не пережил.
 
Потом у Юры с Танькой родилась дочка. Полгода ушло на то, чтоб ее легализовать и вообще привести в порядок свою семейную жизнь, а это оказалось непросто. Надо было и малую удочерить, которая родилась как бы от матери-одиночки, развод же, и жениться заново на старой жене.

— Как же вам не стыдно, на сестре родной собрались жениться, да еще и ребенка с ней прижили! В милицию на вас будем жаловаться!
А она фамилию-то не меняла, разведясь, и отчество у них совпадало, и прописаны по одному адресу. А теперь, понимаешь, жениться надумали, брат с сестрой!

Только по звонку все удалось сделать. 
Мы с Юрой заехали как-то в дом отдыха комсостава, там иногородние капитаны жили между рейсами, если домой неохота было ехать. Ему надо было одного особиста повидать, а я за компанию, ну и выпить.
Там были и женщины. То ли жены, то ли еще кто. Я уже был обогащен знаниями о том, как они служат на флоте. Например, буфетчица непременно живет с капитаном, иначе никак, а отказывается — сразу на берег. И вот мы сидим в холле у цветного, это было круто, телевизора, и к нам выходит баба в халате — потрясающая! С виду как Марта Геллхорн, вторая жена Хемингуэя. Или третья? У меня у самого четвертая, так что я сбился со счету. Покрашена она была, бросалось в глаза, в блондинку. Такое бывает: заходит баба, и все, кто в теме, чувствуют ее натуру сучью. (Я, кстати, и сам такой, захожу — и они понимают, что к чему.) Знаменитые бабы — Мерилин Монро, Марлен Дитрих, кто там еще? — не сказать чтоб были сильны как женщины, они другому богу подписались служить и служили ему как могли. А есть женщины, для которых любовь — главное в жизни, таких мало, очень мало…

Когда, значит, зашла та, в халате, я отреагировал, я ж заметил, что у нее много гормонов… Я с ней завел светскую беседу, ни о чем, пока Юра тер с особистом у того в номере. У меня все быстро в голове прокручивается: кто такая, с кем е…ся, на чем плавает? Выяснилось, что она врач на пароходе, в море по полгода. Между нами началась, как говорят американцы, химия. Она говорит:
— Кстати, через 15 минут закрываются ворота, вам надо уходить.

— Вы знаете, мне не хочется уходить, у нас такой разговор! Хотите, поедем ко мне? У меня есть музыка хорошая! Послушаем…

Хотя — какая музыка? Пара пластинок Окуджавы?

— Я обещаю, что приставать к вам не буду.

— Ну хорошо, поехали!

Наверно, она мое излучение поймала.

Мы приехали ко мне, я показал ей, где она будет спать, чтоб она не боялась, мы немного выпили, слушали «Моцарт на маленькой скрипке играет», еще что-то, поцеловались пару раз очень по-взрослому (вспомнился школьный выпускной), иди ложись спать, она уходит в другую комнату — и все. Обещал же. Я часов до четырех лежал, меня так и подкидывало пойти к ней, она и дверь не заперла, — но я же обещал, что не буду!

Пьем кофе утром, она смотрит на меня как на идиота, я оправдываюсь… Говорю, что сегодня у нас есть куча времени!

— Не, ничё не получится: у меня сегодня началось.

Ну, это не помеха — если по пьянке. Или когда у вас очень близкие отношения. А когда они только начинаются, то предложить такое — не очень красиво. И вот мне выпало такое испытание. Ненадолго, правда. Дама очень интересная, не проститутка, ну вот пообщайся с ней неделю без секса! Если желание не пропадет — значит, у тебя серьезная тяга, чистая американская химия!

У каждой женщины есть тайна, по крайней мере, быть должна, — кого это я цитирую? И вот она рассказывает свою историю. Работала в больнице, на юге, там снимали кино, она знакомится с кинооператором, выходит за него замуж, они живут как в раю, а потом он убивается на машине… Она поседела за ночь. Отдала ребенка родителям, чтоб спокойно попрощаться с жизнью и покончить с собой, но в последний момент передумала, покрасила волосы и решила, что надо жить дальше — но не так, как раньше, а другой жизнью. Она начала плавать, и это действительно уже совсем другая жизнь.

— И там же прекрасные ребята, да?

— Нет, все иначе. Если дашь одному — узнают все, как ни шифруйся.
Когда время прошло и препятствие устранилось, мы накинулись друг на друга и наверстали упущенное. Она была очень и очень баба, чутье не подвело меня. У нас все было нормально. Трудно даже сказать, кто из нас был больший сексуальный маньяк.

— А поехали в отпуск вместе! Я возьму билеты на круизный пароход…

— С ума сошла? У меня нет денег!

— Ну что ты, у меня бабок столько, что некуда девать! А хочешь, я замуж за тебя выйду?

— Нет, я никогда не жил за счет женщин.

— Ты просто еще молодой, ничего не понимаешь… Дело ведь не в деньгах!

Она сильно в меня влюбилась, но про деньги мы не могли договориться, все пошло наперекосяк, мы расстались, и на прощанье я сказал:
— Ты без меня сдохнешь!

Она мне потом послала откуда-то открытку: «Ты говорил, что я сдохну без тебя — а я, видишь, жива! Прекрасно себя чувствую! Напиши мне!»
Я не написал.

Жизнь — это же трагикомедия…

Чем же кончается история чекиста Царева? Тем, что Юра с Танькой счастливы, ушли на пенсию и живут в свое удовольствие. Юриной дочке уже за 30! А старому чекисту уже за 90, он выпивает в день по пол-литра коньяка и прогуливается по городу в сверкающих ботинках и в белой накрахмаленной сорочке, высоко подняв голову. Правда, про то, как расстреливал патриотов, рассказывает совсем редко, это уже не в тренде.

На что живет Юра, на какие деньги он радуется жизни?

Когда-то он за долги получил некий колхоз, там все растащили и заставить работать никого невозможно, прибыли нет. Но зато харчами он получает столько, что съесть это невозможно.

Кстати, у папы с сыном прекрасные отношения. И с Танькой тоже. И с внучкой-отличницей-красавицей. Зла никто в семье не помнит.

Был, правда, трудный момент, когда по соседству немцы купили землю и открыли там образцовое хозяйство, что создало угрозу всем районным латифундистам, включая бывших чекис­тов, — но внезапно там все сгорело и снова в округе настал покой: ни конкуренции, ни иных каких волнений. Кто провел эту спецоперацию, угадать невозможно, это тайна, покрытая мраком. А может, все само собой случилось.

Когда Юра приезжает в колхоз, то есть в имение, крестьяне его встречают как барина… Лучших крепостных девок выпихивают в первый ряд, и они там стоят, зардевшись и потупившись.
Заслуженный отдых.

Короче, жизнь у всех удалась.