Классный журнал

И тут надменный индус нарисовался в воздухе. А ведь нет ничего противнее надменного индуса. Это такое кучерявое, все собою заполоняющее зрелище. Если наш русский брат, христианин, превращается в надменное чудовище, то его еще кое-как можно подковырнуть и задеть, достучавшись до православных мозгов, а с зарвавшимся индусом как сладить? Он прет на тебя, как тяжелый колониальный пассажирский состав, несущийся на всех парах в Калькутту, и я помню, как там меня и душили, и грабили, и хотели выбросить в окно, и наверное бы выбросили, если бы не пришли другие грабители, и они все умчались по коридору вагона с детскими криками. Но когда надменный индус оказывается выше тебя еще и по писательскому успеху, и он весь лоснится от бесконечных интервью, и глаза у него то не моргают вовсе, то становятся вдруг с поволокой, с этим смириться невозможно. Но мне пришлось смириться, потому что в писательской столовой для лауреатов этот высокопарный индийский талант, написавший толстенный роман об угодливом слуге из международного отеля в Бомбее, который, естественно, стал педерастом, вместе с моим немецким писателем-другом Тильманом Шпенглером подошел ко мне и говорит с неслыханной гордостью:

— Знаете, кто на меня повлиял? Пушкин! Я знаю наизусть «Евгения Онегина», от начала до конца!
Я, конечно, сделал вид, что обрадовался, хотя мне блевать хотелось от его самомнения, и говорю:
— На хинди?
— Что «на хинди»?
— На хинди выучили всего «Онегина»?

Тильман Шпенглер, внучатый племянник того самого Освальда Шпенглера, который возвестил о закате Европы, почувствовал, что дело может кончиться дракой, и хлопнул себя по ляжкам:
 — Это же надо! Выучить наизусть всего «Евгения Онегина»! О! О! Пошли в бар, очень хочется выпить за Пушкина!

Мы заказали местный скотч, потому что дело было в Эдинбурге во время литературного фестиваля, выпили за Пушкина, потом еще раз за Пушкина, и индус говорит:

— Нет, не на хинди. А на русском! Давайте так: я одну строчку, а вы — вторую, я — третью, а вы — четвертую.
— А вы знаете русский?
— Нет. Но у меня феноменальная память. Ну что, начнем?
— Феноменальная память! — вскричал Тильман. — Как мне ее не хватает! Давай выпьем за твою феноменальную память!

Мы чокнулись с наглым индусом, который, видно, сам когда-то служил мальчиком в международной гостинице в Бомбее и испытал на себе все прелести этой профессии, и он говорит мне:

— Я балдею от Пушкина. Ну что, начнем? Мой дядя самых честных правил… — произнес он надменно, от восторга прикрыв глаза.
— Когда не в шутку занемог… — скороговоркой произнес я.
Индус одобрительно кивнул головой.
— Я балдею… Пушкин — моя страсть! — промурлыкал индус и вдруг сказал жестко, с явным раздражением:
— Он уважать себя заставил…
Индус призывно посмотрел на меня.
— И лучше… — продолжил я. Индус строго замахал на меня пальцем, превращая наш поединок в драматургическое чтение. — Выдумать…
Тильман раздал нам новые стаканы скотча. Немцы редко говорят по-немецки в международных компаниях, в них по-прежнему живет природная стыдливость, связанная с нацистским прошлым, но тут он вскричал:
— Гут. Зер гут!
Мы выпили, и я на выдохе сладостно произнес:
— Не мог…

Я не знаю наизусть «Евгения Онегина» ни на русском, ни на хинди, и мне оставалось всего несколько шагов до позора, и я боялся опозориться раньше, чем напиться, но на мое счастье в бар вбежал служащий гостиницы и сказал, что меня зовут к телефону.

— Журналисты! — понимающе поднял брови удачливый индус.
— Не говори! Они везде достанут! — Я лицемерно извинился перед знатоком Пушкина и с облегчением последовал за служащим. Он проводил меня к тесной деревянной кабинке, расположенной у входа в гостиницу. Я вошел в кабинку, снял тяжелую старомодную трубку:
— Hello!

Но вместо английского языка я услышал родную речь, исходящую от посольского работника. Мне звонили из Лондона. Незнакомый голос показался мне странным: в нем была подозрительная мягкость и в то же время смутное беспокойство.

— Ну, как там у вас в Эдинбурге?
Резидент, пролетело у меня в голове. Как он меня нашел? Сейчас скажет, чтобы я не поддавался на провокацию!
— Нормально, — холодно сказал я, не желая играть с ним ни в какие игры.
— Я, собственно, что звоню? — Резидент помолчал и вдруг неожиданно произнес: — У вас в Москве умерла бабушка.
Возникла пауза.
— Примите мои соболезнования.
— А когда?
— Сегодня.
— Спасибо.

Я нашел Тильмана в баре. Он был один. Надменный индус быстро потерял к нему интерес и исчез.
— У меня в Москве умерла бабушка, — сказал я. — Ей было 95 лет.
Тильман покачал головой.
— Ей было 95 лет, но у нее были розовые щеки, как у девушки. Вообще, она была красивая. Они с моей мамой не ладили. Но какая разница… Она была в Ленинграде от начала до конца блокады.
— Давай! — Тильман поднял бокал.
— Давай!
Мы выпили.
— Она до конца жизни вздрагивала, когда хлопала… как это по-английски?
Я не знал, как по-английски «форточка», но кое-как объяснил.
— Понимаешь, вздрагивала. Думала, что немецкий снаряд…
Тильман понимающе кивнул.
— Однажды она рассказала, что ей в комнату влетела оторванная голова соседки.
— Извини… — сказал Тильман.
— Ты-то тут при чем!

Мы помолчали.
— Я завтра лечу в Москву, — сказал я с сожалением. — Прощай, Эдинбург! Я ничего, кроме главной площади, где фестиваль, так и не увидел… У нее была поразительная энергия. Я всегда поражался! Такая энергия! Она стирала, гладила, все руками, руками… Стоит мокрая, в лифчике, пот капает…
— Сколько ей было лет?
— Я тебе говорю: 95!
— Да… Хочешь еще?
— Нет.
— До вечера! — сказал Тильман.
— Я пройдусь…
— Это правильно. А вечером ты поедешь?
— А что вечером?
— Званый ужин.
— Я не знаю… А где?
— У американской миллиардерши… Все в смокингах.
— У меня нет смокинга.
— У меня тоже! Но нас пропустят и так. Как знаменитостей!
— Это индус — знаменитость! — горько улыбнулся я.
— Мой дядя самых честных правил… — с чудовищным немецким акцентом произнес Тильман и рассмеялся.
— Молодец. — Я похлопал его по плечу.

Я вышел на улицу, но не гулялось. Я вернулся в отель, лег на кровать и стал думать о бабушке. Незаметно я заснул. Сон и смерть как-то жалко, по-человечески перемешались в моей голове. Вечером Тильман постучался в мой номер. В руках его был смокинг; это был, как я догадался, его дружеский ответ на смерть бабушки. Оба в смокингах, мы сбежали к подъезду. Шикарный лимузин покатил нас по Эдинбургу. На средневековом мосту горели факелы. В шотландском тумане шевелился огромный серый замок. Мы быстро вошли, врезались в толпу гостей и, поправив бабочки, предстали перед хозяйкой. Тильман знал и любил богачей. Госпожа Эйч, вдова консервного короля, американского султана бобов и гороха, натянула на свое холеное жирное тело что-то длинное, серое, по-африкански блестящее и в сережках. Потомок Заката Европы и гостеприимная обожательница литературы прижались друг к другу горящими лицами и одновременно оглянулись на меня.

— Это мой русский друг, — сказал Шпенглер. Я стал улыбаться. — Его зовут Пушкин!
Миссис Эйч ахнула и стала крепко жать мою руку.
— Боже! — кричала она. — Вы — Пушкин! Я не верю своим глазам! Добро пожаловать, Пушкин!

Я скромно пожал ей руку, открыл было рот, но нас тут же со Шпенглером разделили. Его отвели в зал, где сидели за столом писатели так себе, второй лиги, а меня потащили туда, где пылал камин и сверкали бриллианты, американские актеры, интерконтинентальные богачи. Я увидел, как почетное место за длинным столом, справа от хозяйки, освобождают для меня. С него поспешно сгоняли индуса, автора толстенного романа об угодливом слуге. Он сконфуженно сел вдали, рядом с семейным архитектором.

Миссис Эйч всей своей массой усаживается во главу стола и кричит, простирая ко мне руки:
— Пушкин! Пушкин приехал!
Все смотрят на меня, шум, гам, никто ничего не понял.
— Пушкин! — говорит миссис Эйч. — Вам какого вина? Бургундского? О, я вас прекрасно знаю. Больше всего мне нравится ваша опера «Евгений Онегин». Да, это великая опера, какая там музыка! А что Чайковский? Он жив?
— Чайковский? Ну, он уже плохо слышит.
— Не вопрос! У меня замечательные доктора! Передайте ему от меня привет! Чайковский! А вы! Вы — страшный проказник! Вам на горячее рыбу или ростбиф? Или вы хотите что-то особенное? Хотите молочного поросенка? Вон сидит Ричард Гир — он ест только молочных поросят. Хай, Ричард, ты знаком с Пушкиным? Ну, познакомьтесь, ребята! Так вот, вы — страшный проказник! Я слышала, мне говорили, не отпирайтесь, что вы носите прозрачные брюки, без трусов! Фу… Как мне это нравится! Еще бургундского? Дайте сюда салата из устриц в апельсинах! Ешьте! Боже, голова кружится! Пушкин! Я читала вашу книгу… удивительная проза… «Дочь полковника»! Что? Капитана? Вы уверены? Авторы часто плохо помнят названия своих книг. Так вот! Как вы пережили репрессии сталинских лет? Вы — диссидент? Да или нет? Почему молчите?
— У меня сегодня умерла бабушка, — сказал я.
— Да, я знаю, она вас научила сказкам. Я все про вас знаю! Но ничего, бабушкам свойственно умирать. Кто бы вы были без бабушки? Никто! А она научила вас сказкам! Прочитайте стихи! Господа! Гир, shut up! Тихо!!! Пушкин прочтет нам пару стихов.

Я встал и взмахнул по-пушкински рукой.
— Буря мглою небо кроет…
— Божественно! — закричала миссис Эйч.
— Я помню чудное мгновение, — резко переключился я на нее и, глядя в глаза, продолжал:
— Передо мной явилась ты!
Я показал на нее рукой сверху донизу:
— Как божество, как вдохновенье,
     Как гений чистой красоты!
Стол заревел. Гир визжал стоя. Я увидел, как вдали, на непрестижном конце стола, сверкнули страшным блеском глаза индуса. Но мне было все равно.
— Непонятно, но очень… очень! — волновалась всей грудью миссис Эйч. — Это о чем?
— О тебе, — задушевно сказал я. — Это я только-только придумал.

Когда мы съели десерт, как дети, из нежно-фиолетовых кусочков ананасов в малиновом сорбе, и встали из-за стола, чтобы выпить коньяка, миссис Эйч помахала кому-то рукой, и перед нами предстал индус. Но куда девалась его надменность? Все лицо у него состояло из злобы.
— Вы знакомы? — легкомысленным тоном спросила миссис Эйч.
— Да, — кивнул я. — Это большой знаток Пушкина! Он знает «Евгения Онегина» наизусть.
— Правда? — обрадовалась миссис Эйч.
— Это верно, миссис Эйч, — хмуро улыбнулся индус. — Но…
— Стоп! Вы, кажется, написали неплохой романчик, о нем говорят, — перебила его миссис Эйч. — Поздравляю! Но я — опытный жук! Я вижу, что вы ревнуете к Пушкину, — она взяла меня за руку, — к его таланту, к тому, что он написал великую вещь, «Дочь полковника». Не возражайте! Я вам не верю!
Она прижалась ко мне.
— Помните, как он писал: «Но я другому отдана. Я буду век ему верна»?
— Я буду век ему верна, — повторил индус по-русски и, развернувшись в мою сторону, влепил мне страстный поцелуй прямо в губы.

Колонка Виктора Ерофеева "Индус и Пушкин" опубликована в журнале "Русский пионер" №44.

Новый номер уже в продаже.

Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".