Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Каменный гость

01 декабря 2013 09:58
Такого еще не было. И больше, скорее всего, не будет. Не повторяется такое никогда. Исповедь челябинского метеорита. В записи обозревателя «РП» Александра Рохлина — он только что вернулся с озера Чебаркуль. Ему верить можно.

Надеюсь, самое страшное позади. Боль, ужас, отчаянье и сама смерть мне не грозят. Это уже случилось, я — мертв... Как вспомню, так вздрогну. Что это было? Есть время подумать. Я уже не тот, прежний, уверенный в себе. Я разбит, покалечен, прошел сквозь огонь, воду и смерть — здесь ничего не исправишь. Но одна мысль не дает покоя: что дальше? Функция анализа не пострадала. Значит, мне необходимо понять еще что-то? Кажется, я догадываюсь.
Мысленно возвращаюсь в тот день, 15 февраля 2013 года по местному летоисчислению. Говорят, я поставил Землю на уши. Неловко об этом слышать, потому что нет ничего легче, чем возбудить местных обитателей. Любой гром с неба приводит их в гомерическое исступление. Они единодушно ахают, охают и закатывают глазки, городят несусветную чушь и строят предположения, которые стыдно произносить вслух. Люди очень глупы. Они жутко боятся конца света и одновременно заигрывают с ним. Память их чудовищно избирательна. Важное никогда не запоминается, а чепуха тщательно фиксируется и возводится в культ.
Я довольно быстро понял, что моя роль чрезвычайно скромная. Я всего лишь посланник, гонец, фельдъегерь. Мне положено быть слепым, глухим, безобразным, максимально закрытым, пахнуть гарью и внушать ужас. С этой частью задания я отлично справился. Главная часть послания — внутри меня, зашифрована и недоступна.
А тогда, в час моего появления, Земля мгновенно пришла в состояние, близкое к клиническому: паника, замешательство и восторг на грани шизофрении. Царило неслыханное единодушие. Общее возбуждение охватило миллионы граждан. Умолкла дюжина пушек, заткнулись плачущие дети, в одном из китайских зоопарков лев залаял по-собачьи, а несколько истеричных женщин с Восточной Украины неожиданно пришли в себя. Я летел со скоростью света, объятый пламенем, и не чаял выжить, я знал, что это мой смертный час — взрыв, распад, осколки, пыль. Однако вышло иначе: я приземлился, разрушил несколько построек, моя взрывная волна дважды обогнула Землю, но я никого не убил и прославил на весь мир городок в центре Северной Азии. Теперь я ношу его имя и мы связаны родственными узами. Я прилетел из ледяной мглы и сейчас обитаю во мгле, на дне озера, в 10-метровой толще ила, но разве эту темноту можно сравнить с бесконечностью космического холода!? Никак.
Значит, я — жив. И миссия продолжается.

Есть один человек, который знает обо мне больше других. Он не поддался панике, оставался хладнокровен в критические мгновения. Он словно ждал меня, знал, что я прилечу. Его зовут Виктор Иосифович Гроховский. Я думаю о нем с нежностью, как об отце. Он унял мировую истерику, убедил остальных, что я не дьявол, не болотный газ, не осколок космического корабля. Он сказал, что я — космическое тело, метероид из разряда обыкновенных хондритов LL5, ударная фракция S4, степень выветривания W0. А еще я — расплавленная брекчия!
Пускай так. В этих именах мало личностного, одушевленного. Я не обижаюсь: люди придают много значения классификации и определениям. Они называют это научным познанием. Теперь я расписан на десятки и сотни имен и цифр, занесен в таблицы и справочники. Предполагается, что мне около четырех с половиной миллиардов лет. Преимущественно состав мой — каменный, а не железный. Значит, я очень хрупкий, легко раскалываюсь, выпадаю мелким дождем. И главное, на территорию Северной Азии такие, как я, никогда не прилетали ранее. По идее, у меня есть здесь братья по разуму, составу, происхождению и способу появления. Старшие среди них — брат Тунгус и брат Сихотэ-Алинь. Все мы выпали на эту землю дождями. И я в каком-то смысле — долгожданный. Мой приемный отец Гроховский говорит, что в его стране сто лет такого не было. Да еще чтобы на глазах у миллионов...

Стал ли я от этого ближе, понятнее людям? Неразрешимый вопрос. Нас много здесь, в большом доме Гроховского, мы лежим на полках, в сейфах и даже просто на полу. Все мы — космические болиды, с виду куски оплавленного железа со следами атмосферного сверления, звездные раны, но и живые свидетели неземных страданий и мук. Мы лежим годами и десятилетиями, покрываемся земной пылью, молчим и ждем. Внутри каждого из нас — зашифрованное послание людям, глубинная информация о жизни и смерти. Я иногда думаю: почему они не торопятся нас услышать? Почему так быстро переводят в разряд экспонатов, низводят на роли ребусов для скучающих умов, почему не бьются всем миром, не ищут разгадок с тем же исступлением, с каким встречают? Почему не хотят узнать о себе правду? (Знаю ли ее я сам? Отдельный вопрос.) Феномен человеческого восприятия — ахнуть, охнуть и забыть... И все же как удивительно меняется температура человеческого тела, когда они берут нас в руки. Они умолкают, их мысли перестают носиться стрелами и концентрируются. От рук идет тепло. Они не понимают, но чувствуют: за прикосновениями ко мне, или брату Чинге, или брату Гобе — встреча с тайной, закрытая дверь. И эта встреча может изменить их жизнь. Но они всегда остаются на пороге, не идут дальше, остывают, словно говорят себе: я подумаю об этом завтра...
А Гроховский говорит: в каждом из метеоритов загадка, двух одинаковых никогда не бывает. Он уверен, что через нас можно понять, как образовалась его планета, кстати — наш второй дом.
Поэтому я дорожу его вниманием, если только мой каменно-космический, силикатно-хондритный состав способен на такие земные изгибы сознания. Если бы все были такими, как Гроховский!

Так нет же... Разум скачет на карусели, теряет равновесие, выворачивается на­изнанку. Изнанка — это идолотворение, кумиростроительство, мозговыносительство. Я бы выразился крепче — полгода в уральском этноклимате чрезвычайно расширили мою образную сферу, — но сдержусь. Обратная сторона луны — это когда познание превращают в игры с бессознательным. Оказывается, я не простое космическое тело, я — божественное тело. Я — послание, скрижаль, Весть! Нашлись те, кто схватились за меня как за идею и, ослепленные гордостью, объявили меня предтечей грядущего Апокалипсиса. Оказывается, из-за меня Папа Римский отрекся, война в Сирии началась, Олимпиада в Сочи станет началом Третьей мировой войны!.. Как же мне теперь не хватает ударной силы, пожарной энергии! Иначе бы я прошелся кинжальным каменным дождем по головам тех умников, кто сделал из меня «золотого тельца»!
Остынь, Че! — говорю я самому себе. Разве ты не видишь даже отсюда, с илистого мелководья, что это было неминуемо? Человеческое невежество имеет два полюса холода. Первый — не находя быстрого ответа, они прячут загадки в дупла, как глупые белки, и забывают места схронов. Второй — оправдывая свою глупость и страх, они надевают загадкам личины богов. Именуют их богами и поклоняются им.
Бинго!
Церковь метеорита Че!
Аллилуйя!
Пять десятков адептов!
Нихт шиссен!
Верховный жрец, отправитель треб, заслуженный работник чревовещания Аполлон Брейвичко!
Хайль Гитлер...
Пока я лежу на дне и только генераторы водолазной станции чуть тревожат мой покой, на земле люди записываются на групповые медитации о водружении биоколпака вокруг меня. Собирают подписи на строительство священного капища. Мастерят макет скрижалей, на которых евангельские цитаты ловко соединят с лягушачьим кваканьем и выдадут за пророчества.
Самое страшное, что всегда-всегда найдутся те, кто этому поверит и пойдет вслед, потеряет драгоценные и невосстановимые крупицы доверия, душу свою разменяет на пыль. Очнутся пустыми и обозленными.
Почему к Гроховскому не стоят очереди из жаждущих изучать астрономию, планетологию, космохимию? И куда смотрит че-прокуратура?
Все слишком объяснимо и невыносимо банально! Я этого Брейвичку ненавижу всеми минеральными фибрами! Он же меня использует, как падшую девицу, невзирая на мои звездные раны и почтенный возраст. Он переписывает на себя мою славу, как черный маклер квартиру пьянчужки. Он смеется над убогим, как чернь над висельником.
Я отказываюсь участвовать в этой демагогии! В болиде Че нет новых мистических откровений. Мое послание о чем-то другом. Я чувствую это всеми своими обуг­ленными хондрами. Если бы мне только обрести голос! Я пролетел миллионы световых лет в безвоздушном пространстве, сгорал и плавился, я почти исчез и прекратил быть. Грандиозность моего пути не вместится ни в один человеческий разум. Но отчего мне опять так больно? Неужели яд земной лжи страшнее, чем черные дыры галактик?
Или это моя расплата за «удачное приземление»?
Странно... Я учусь терпеть.
Временами я чувствую легкость. Легкость — утешение. Оно приходит с северо-востока. С берега, на котором стоит Чебаркуль, городок, который я прославил своим появлением. Здесь живет разновидность землян, чрезвычайно крепких тылом и задним умом. Поколебать их крепость трудно. Они многое вынесли, мало в чем преуспели. Ко мне относятся со смесью варварского благоговения и равнодушия. При этом называют меня «наш метеоритушко». Если это и глупость, то — великодушная.
Чебаркуль не склонен к восторженности, но и не заносчив. Я для них гость, пускай каменный, не родной, но все же гость. А гостей они любят... Я вспоминаю то утро, наделавшее столько шуму. Вся Земля в шоке, кроме... Чебаркуля. Я упал в озеро в ясный морозный день, на льду дюжина рыбаков ловили рыбу. Никто из них даже ухом не повел, когда рядом образовалась еще одна лунка. Девять метров в диаметре. Поразительное наплевательство! Мне было даже немного обидно. Время шло, я зализывал раны. Обо мне они начали узнавать только из сводок новостей, и то с опозданием и недоверием. Мало ли что летает, взрывается и падает в окрестностях Чебаркуля? Они же привыкшие — в десяти километрах от города военный полигон всеазиатского значения. Отсюда и начались приколы. Поздно вечером 15 февраля бдительные граждане поймали трех полузамерзших японцев, которые ходили по темным улицам города и спрашивали жителей: а где у вас упал метеорит? Японцев сдали в полицию, думая, что те сошли с ума или шпионят. Иностранцев допросили, а потом обогрели, напоили и накормили. Японцы оказались первыми ласточками. На следующий день город пережил нашествие ста двенадцати языков. Все мировые агентства были в гости к нам. Но чуть ли не самым первым, кто попробовал спуститься ко мне под воду и прикоснуться, был че-градоначальник Орлов. Провидению было угодно, чтобы мы встретились. Ведь он служил в космических рейнджерах. Этом наивном, но дерзком сословии землян, что упорно мыслят об освоении Космоса. Здесь я беззвучно смеюсь... Он не побоялся нырнуть в полынью. Я не дал ему прикоснуться к себе, напустил илу, затемнил свет, идущий сквозь полынью. Так надо было, но встреча состоялась... И чебаркульцы признали меня своим.

О, эти вереницы добрых че: дети на саночках, собачки в попонках, старушки с тросточками, юнцы с цветными машинками, передающими картинки на расстояние, наконец, суровые чебаркульские мужчины после смен на железных комбинатах — все они шли ко мне запросто, влекомые чистым любопытством. Потаращиться на дыру в озере, наудивляться, посудачить, порассказать небывальщины и страшилок, вроде той, что псковская десантная дивизия ночью была поднята по тревоге и выброшена на лед Чебаркуля, чтобы не дать внеземным космопришельцам забрать меня обратно. И что че-мэр Орлов сам пилил девятиметровую иордань, ожидая моего прилета.
Так мы познакомились и сблизились.
Я чувствую причастность к их маленькой, негромкой истории. Смешно, они налепили кучу всякой ерунды с моим именем, начиная от парфюма и отдушки и заканчивая поэмами в ямбе и расписным мужским нижним бельем. В большом Че на ярмарках продают мои осколки с ноготок по 500 рублей. Здесь же надо мной установили памятный красный буй и прокладывают туристические тропы.
Да, я символ внеземных сфер, моя малая родина в недосягаемой дали. Но и земная биосистема делает свое дело. Вода камень точит. Я обрастаю жизнью.

И все чаще и чаще меня посещают сомнения — жало в плоть! Земная юдоль пропитана сомнением, как воздух сосновой смолой в летний день. Сомнение пришло вместе с озерной тишиной и покоем. Я почувствовал его не сразу, но сейчас мой защитный слой ила почти не справляется с напором.
Я не боюсь тех бородачей-водола­зов, что подбираются ко мне все ближе и ближе. Временами я сам подсовываю им кусочки своей плоти — ведь они так стараются. Но как быть с растущим изнутри недовольством собой? Вот чего я боюсь! Я открыл, что, если ты становишься частью Земли, тебя рано или поздно настигнет печаль. И странные для метеорита мысли о несовершенстве роем кружатся в вычислительно-мозговом центре.
И вот еще... Чем больше земляне находят моих частиц, разбросанных на сотни километров от большого Че, тем интенсивнее поступает земная информация, тем выше риск потерять самоидентификацию. Звучит глупо. Я старше любого земного металла, я загадка из загадок, я пришелец из времени и места, куда нога человека никогда не ступит, но тогда почему я теряю уверенность в своей исключительности?!
Самое страшное место для нашего брата, самого прославленного болида, самого стойкого метеора, самого крепкого космического тела, — это не лаборатория, не капище и не лавка по продаже украшений из расплавленной брекчии. А главный че-музей местных земных кладовых.
Да, вас поместят на самое видное место в центральной зале, присвоят первый номер и снабдят восторженным описанием ваших космических подвигов. Но лежать вы будете в окружении уральских самоцветов. Камней такой совершенной красоты, которая может родиться только из тишины, света и целомудренного покоя. На фоне всех этих серебристых арсенопиритов, ильменитов, розовых канкринитов, кварцев или самородной меди, которую одну можно спутать с весенним кружевом сирени, мы все страшно проигрываем. Мы обуглены, обозлены, мы свидетели несчастий. В них же нет трагедий борьбы и угара смерти. В них есть сказочная игра света и тени. А их обманчивая холодность сродни безмолвию мудрых.
Ночами я смотрю своими потухшими глазами на звездное небо. И странная штука: кажется мне, что я — вижу. Словно в кристаллах моих и минералах зародилось новое зрение, внутреннее. И что же? Я вижу, что мой Космос — это пространство... неблагополучия. Я вспоминаю бесконечные космические бури, жуткую мглу, беспрерывные столкновения астероидов, падающие звезды, полыхающие или гаснущие солнца, ледяное ничто. Я признаю, что мой Космос — это пространство Смерти. Неужели послание во мне об этом?
Что же такое Земля? Капля тепла во всей Вселенной. Но кто-то же не дает ей истечь? Кто-то же питает ее жизнью, сохраняет от бурь, от исчезновения, от поглощения Смертью?
И жуткая мысль терзает меня.
Если этот кто-то противостоит всему Космосу, не значит ли, что он сильнее, могущественнее его?
Но кто он?
Кто Он?
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
41 «Русский пионер» №41
(Ноябрь ‘2013 — Ноябрь 2013)
Тема: КОСМОС
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям