Классный журнал

Россия велосипедно безлюдна…  Вырвешься за городскую засечную черту, оставишь позади уютные московские парки с прорезиненными дорожками, а полюбившие крутить педали москвичи упедалят за горизонты липовых аллей, и ты останешься один и поймешь, что заплыл за буйки. Просторы Родины прекрасны, как ледяное Баренцево море. Признаки жизни фрагментарны, как мох на скалах. Густонаселенность — информационная провокация. Где ты, человек, подмосквич, ближний мой и дальний?! Нет ответа. Нет подмосквича, идущего навстречу по дороге. Мимо плывут недружелюбные железные рыбы. Кругом опасность. Ты — один. Под тобой простой, тоже железный и грациозный, как патефон, Schwin Chester модели 1949 года, с одной скоростью и ножным тормозом. Не заплывай за буйки… Поздно. Я заплыл, но вернулся живым. Пять дней северо-западные окраины Московского княжества открывались мне, как Антарк­тида Беллинсгаузену. А класс встречных велосипедистов представился только полудюжиной сезонных рабочих с южных пределов Империи и одним случайным велогонщиком.

 

Азиаты передвигались  парами и в одиночку между населенными пунктами и строительными базами. Их двухколесные рыдваны рыдали от натуги и старости. Они провожали меня любопытными, но печальными взглядами. На фоне ржавых «Украин», «Аистов» и «Десн» мой велокруизер выглядел как пятипалубный океанский лайнер. Но я не гордился, я также чувствовал себя залетной птицей, случайной фигурой, самонадеянной песчинкой, несомой ветром над полями люпинов, иван-чая, репейника и ядовитого семейства зонтичных. И только одно сближало нас, рожденных в пределах МКАД и за Сырдарьей…

 

…Он шел по дороге, пешком от деревни Новое к Золево. Волоколамская впадина с ее аномальной температурой — одним градусом ниже, чем везде по Подмосковью, — осталась позади. Он шел, не оборачиваясь, на ходу вытянув руку с поднятым большим пальцем. Но шоссе в будни пустое, как алюминиевая кастрюля, и шансы поймать попутку нулевые. На плече спортивная сумка, в руках целлофановый пакет. Типичный бедолага, землекоп, бредущий из ниоткуда в никуда.

 

Он обернулся и крикнул:

 

— Эй, старик, подбрось до Золево!

 

— Если только на горбу, — крикнул я, но остановился и спешился.

 

— Издалека идешь? — спросил я, думая, что тем самым проявляю участие и душу гидру национальных разногласий.

 

— Нет. Из Теряево.

 

— Вот, смотри, — сказал он, пройдя метров пятьдесят, и протянул телефон.

 

На поцарапанном экране было запечатлено дерево.

 

— Засохло без меня, — сказал он. — Это алыча. Ее мой прадед посадил в 21-м году… И отец болеет, — добавил он вдруг.

 

Мы оба были странниками, людьми вне дома, вне круга родных вещей, жизни наши не имели твердого основания, и страх перед неизвестностью ненадолго сблизил нас.

 

У деревни Золево мы расстались.

 

А велогонщик попался мне уже  в конце дороги, под Зеленоградом. К тому времени я был уже другим человеком. Преодолел почти триста километров пути, трижды счастливо избегал гибели или тяжелых увечий, трижды вымокал до нитки под дождем, ночевал в полях на сырой земле, видел видение в небе, встречался с враждебным населением, был обманут, взят в заложники и обретал свободу каторжным трудом. А этот фрукт катил по обочине Пятницкого шоссе в красных облегающих велотрусах. Шлем, очки и пижонская фляжка на раме — вот и все снаряжение.

 

«Интеллигент!» — с презрением подумал я и сплюнул на обочину.

 

 

 

Смерть на обочине

 

С горечью осознаю, что  Россия чрезвычайно тяжела на подъем. Она так велика и заморочена, что встретить путешественника, влекомого в путь запахом тайги или чистым познавательским интересом к своей местности, почти невозможно. Автомобильные покатушки, речные круизы, автобусные паломничества, железнодорожные командировки и даже сплавы по рекам в расчет не принимаются. Земля познается только ногами. А соотечественники мои, в массе своей, не идут по восхитительным пустым дорогам, не странствуют из района в район, из Рязанщины не снаряжают караванов на Владимирщину, вологодские не отправляются в круго­светку вокруг Кубенского озера, а снобы-москвичи совершенно не интересуются, как там на границе с Тверью, все ли спокойно? Они ведь и не помнят, что когда-то бились с тверичами насмерть под городом Микулином, который и сегодня живет себе в медвежьем лотошинском углу…

 

Остается одно — самому сесть в седло, встать на педали, к багажнику приторочить палатку и спальник, навесить на руль корзину с газовой горелкой, котелком и запасом провизии. И ранним летним утром, по холодку, помолясь, простившись с женой и детьми, оттолкнуться от стен дома и поехать куда глаза глядят. То есть на северо-запад, навстречу Волоколамской впадине и одноименному городу воинской славы, который на десять лет старше Москвы.

 

Как страшна и незавидна участь велосипедиста-одиночки! Моя жизнь трижды могла легко и трагически оборваться. У деревни Баранцево на Пятницком шоссе грузовик с манипулятором выронил на обочину несколько десятиметровых железных уголков. Ровно в том месте, которое я проехал пятнадцать секунд назад. В другой раз я попал под обстрел гравийной крошкой на мосту через Октябрьскую железную дорогу. Черные дробины вылетали из-под колес с дьявольским шипением и — бинг-бинг-бинг — весело колотились в раму, спицы, корзину на руле. А ведь могло быть иначе: черные злые пульки — чпок-чпок-чпок, — и вместо бородатого благородного лица решето с потухшими глазками… На выезде из села Теряево меня догоняет «газель», и тип на пассажирском месте кричит:

 

— Слышь, мужик! Голову опусти!

 

— Что?

 

— Говорю, голову опусти пониже!

 

Я прижимаю голову к рулю, и через мгновение над ней проносится здоровенная лесина, размером с фонарный столб, с красным флажком на конце. Шестиметровый брус загрузили в кузов не прямо, а по диагонали — из дальнего угла наружу, и он еще три метра висел над обочиной. Кланяюсь водителю. Он помиловал меня, не дал осиротеть отечественной журналистике. А если бы вы видели, сколько мертвых кротов валяются раздавленными на обочинах!

 

Косынка и репейник

 

Я все о себе и о себе. А вокруг — люди, народ. Справедливости ради отмечу: народные делегации не выходили приветствовать мой велопробег, в деревнях вдоль старого Рижского шоссе никто не торопился кормить меня пирогами с гусятиной, не поил квасом, не укрывал от дождя и не предлагал помыться в бане. В том и прелесть сугубого, одиночного похода — все кругом родное, все кругом мое, но тебя нигде не ждут. Ты вроде диверсанта на дорогах неприятеля в мирное время.

 

Ехал я только днем. Каждые час-полтора устраивал привал, кипятил чай на горелке, закусывал яблоком и соевыми батончиками и спал, привязав коня к дереву. Я никуда не спешил. Средняя скорость составляла 15 км в час, а к концу пути еще меньше. Выехав из Москвы в восемь часов утра, в Истру прибыл только в два часа дня. Прокатился по Гефсиманскому саду Новоиерусалимского монас­тыря. Спешился, привязал велосипед к фонарному столбу, лег под дуб и тут же заснул. По соседству паслись кони, на стенах реставрируемого монастыря звенели «болгарки». Через полчаса я проснулся, услышав женский голос.

— Ты посмотри, нет ли у него кольца на пальце.

 

— Не видно, он другой рукой  прикрыл.

 

— Да он явно старый для тебя!

 

— Лица же не видно под  кепкой. Зато человек интересный.

 

— Еще бы, неинтересные люди не дрыхнут среди бела дня на голой  земле.

 

— Я тебе говорю, он путешественник. Федор Конюхов.

 

Приятно было просыпаться  Федором Конюховым. Проехал всего  сорок километров, а уже великий путешественник!

 

Я открыл глаза, по небу плыли  лиловые облака. Женский голос  произнес:

 

— Есть кольцо…

 

Две девушки с рюкзаками — одна скромненькая, в косыночке, а другая коротко стриженная, взъерошенная как репейник.

 

— День добрый, — сказал я. — Кофе будете?

 

— Будем! — без стеснения ответила косынка.

 

Я с легкостью покорил два женских сердца, ведь их еще никто не угощал кофе из походной медной турки под стеной монастыря XVII века.

 

— Вы путешественник? — спросила косынка.

 

— Да, — с удовольствием ответил я.

 

— Известный?

 

— Относительно… А вы куда путь держите?

 

— В Загорскую духовную семинарию.

 

— По делу? — спросил осторожно.

 

— Очень важному. — Косынка кивнула в сторону репейника. — Сестра замуж рвется. С трех лет. Она у нас немного слабоумная…

 

Взъерошенная заулыбалась. Она была симпатичнее сестры, хоть и с репейником на голове.

 

— Замуж — это хорошо, — примирительно сказал я.

 

— А что хорошего? Она же не просто так… У нее миссия! Ну-ка, Валечка, встань на стульчик и громко расскажи дяде, какой принц нам требуется?

 

Но Валя продолжала улыбаться.

 

— Известно какой, — продолжала косынка. — Чтобы добрый был и детей любил. А детей она хочет… двенадцать человек.

 

В этот момент в поле громко заржала кобыла.

 

— Даже лошади над тобой  смеются, — вдруг произнесла младшая. — Язык без костей, а человек подумает, что нас здесь две дуры, а не одна.

 

— Современные девушки  так себя не ведут. Они учатся, зарабатывают и радуются жизни. А ты придумала ерунду и всю семью на уши поставила.

 

— Вы хотите стать попадьей? — вмешался я в разговор.

 

— А кто же еще на такое согласится? — ответила за сестру косынка. — Парни от нее шарахаются, как от больной, в нашей Рузе с ней никто не знакомится. Она тут же свои условия сообщает… Вот и едем в лавру. А меня родители в няньки к ней приставили. Первому встречному семинаристу тебя отдам!

 

Я разлил кофе. Девушки вытащили из рюкзаков печенье.

 

— Вы не смущайтесь, — сказал я Валентине на прощание. — Я бы сам на вас женился. Люблю авантюры. Но поздновато малость — у меня теперь велосипед…

 

 

 

Циклоп и Одиссей

 

На следующее утро я попал в плен к цик­лопу. Циклоп ехал по шоссе в районе поселка Румянцево на мотороллере с кузовом. Кузов был пустой: пара грабель и лопата. Я вежливо поздоровался и пропустил транспортное средство вперед. Но циклоп (на лбу у него болтался фонарик), проехав несколько метров, вдруг затормозил, обернулся и сказал:

 

— Кидай, браток, своего коня в кузовок. Подвезу тебя, поболтаем!

 

Автостоп не входил в мои планы, ноги тянулись к педалям, но радушие подкупало. Я подумал, что это и есть вхождение в народ. Нельзя пренебрегать гостеприимством, мы и так слишком разобщены. Но ведь известно, что разговоры с незнакомцами опасны… Хозяин мотороллера оказался очень разговорчивым, просто-таки болтливым мужчиной. Мы проехали всего несколько километров до села Головина, и я слушал монолог циклопа о его взаимоотношениях с бухгалтерией агрофирмы, где он служил шофером, плач по премии, проклятия в адрес некоего Зубкова и комментарии к действиям нашего правительства — разнообразные вариации из двух слов: «сидят говнюки!». Выговорившись, хозяин мотороллера наконец спросил:

— А ты что по жизни делаешь?

 

Я возьми и брякни:

 

— Вот, странствую немного.

 

— Ты странник?!?

 

Циклоп вдруг страшно  обрадовался. Цокнул языком, посмотрел  на меня заинтересованно и подозрительно замолчал. Минуты две я слышал только, как стрекочет наша таратайка. И тут он сказал:

 

— А ты в курсе, что страннику положено отрабатывать?

 

— Что отрабатывать?

 

— Теплый прием. Я тебя принял, подвез, оказал… как ее… милость. Теперь ты мне обязан… Назвался груздем…

 

Я уставился на циклопа. Хитрая скотина. Я не просил его о милости. Но он был прав.

 

— Откуда вы знаете? — изумился я. — Это же правило из прошлой жизни.

 

— Знаю. Племянник, когда  в церкву стал ходить, книжки читал и мне рассказывал.

 

— И вам не стыдно? — сделал я последнюю попытку.

 

— Что ты, милый! За что  стыдно? Разве работать стыдно?

 

Я понял, что в этом колхознике умер великий демагог, и смирился с учас­тью. Мы приехали на двор, он привязал собаку и провел меня на огород. Там стояло пять куриных домиков, слепленных из досок и сетки-рабицы. Следующие четыре часа я очищал куриные хатки от помета, перьев, скорлупы, остатков пищи малярным скребком. Куры ходили вокруг и следили за мной одним глазом. Циклоп въедливо проинспектировал мой подневольный труд, но остался доволен.

 

— Странников обычно кормят, — сказал я, отмывая руки от грязи.

 

— Разве ты не ради Бога трудился? — спросил хитрый циклоп.

 

— Ради… Но тех, кто странника не покормит, ждет участь Содома и Гоморры. Вы своего племянника спросите.

 

Циклоп вернулся в дом и вынес мне огромную алюминиевую кружку с молоком и полбатона хлеба. Я не люблю молоко, но тут демонстративно выпил больше половины, поклонился в пояс и пошел к велосипеду.

Давид и Голиаф

 

КАМАЗ, груженный булыжником, остановился метрах в пятидесяти. Облако пыли нехотя уплыло в поле. Шофер выпрыгнул из кабины, пошарил по карманам брюк. Затем достал из кузова увесистый булыжник и с ним наперевес пошагал мне навстречу. Вот тут-то я и струхнул. Пустое шоссе между Чисменой и Теряево, птички в небе перестали радовать. До ближайшего жилья километров пять. Я подумал, успею ли развернуться и удрать — в обратную сторону был подъем. Но вслед за трусливой мыслью пришла и героическая. Драпать?! На родной земле? И получить камнем между лопаток? Как-то не по-мужски. Короче, замешкался я, и отступать было уже поздно. Мужик — невысокий, коренастый узбек — подошел поближе, всмотрелся в меня и спросил, недобро прищурившись:

 

— Дорогу знаешь?

 

Я смотрел ему в глаза, как учили в разведшколе летнего лагеря под Икшей в 1998 году, не выпуская из виду камня в руке.

 

— Куда?

 

— Вот сюда! — сказал он и протянул скомканный листок.

 

На изжеванном клочке детским  почерком было написан адрес: Клин, ул. 23 октября.

 

— Клин? Знаю. Но это далеко отсюда…

 

Мы посмотрели друг на друга.

 

— А камень тебе зачем? — поинтересовался я, продолжая беседу.

 

— Если будешь драться, тебя этим камнем прибью. С одним-то я справлюсь.

 

— Я не собирался драться.

 

— Люди в России злые. Два раза выходил, дорогу спрашивал, а меня били. — Шофер примолк, посмотрел на камень и аккуратно положил его рядом с собой на шоссе. — Потом в больнице лежал, не работал. Дорогу покажешь?

 

— Покажу. Карту давай.

 

— Нет карты.

 

— Как же ты ездишь?

 

— Вот так, два года выхожу и спрашиваю. По-русски плохо понимаю.

 

— За это тебя и бьют. Клин далеко, 50 км! Без карты сложно.

 

— Покажи рукой, куда ехать.

 

— Туда! — сказал я и махнул рукой на север. — На перекрестке направо, и дальше все время по главной дороге. А как упрешься, опять спросишь.

 

— Спасибо, дорогой… Возьми на память?

 

Он поднял булыжник с земли и протянул мне.

 

— Спасибо, — сказал я и положил камень в корзину.

 

 

Генерал Панфилов и я

 

Последние километры дались тяжело. Дорога все время прыгала вверх-вниз. Дул сильный боковой ветер и мешал разгоняться. Небо застилали тучи, и я уже дважды вымокал насквозь. В деревне Гусенево, у памятника на месте гибели генерала Панфилова, я сделал последний привал. Место стоянки я не зря выбирал вблизи воинских мемориалов и братских могил. Мне казалось, что сама память о героях войны защищает и хранит меня от зла. «Вы сделали это 70 лет назад, сделайте и сейчас», — просил я души погибших, останавливаясь на ночлег. И вот я лежал посередине деревни, в траве, уткнувшись головой в ограду памятника, и мне казалось, что прошла уже целая вечность с того момента, как я покинул дом. (На самом деле 40 часов.) Я лежал и думал, что нет человека счастливее меня. И тому множество причин. Никто в целом свете не знает, что я здесь. Если не считать Василия Николаевича Панфилова. От него вряд ли укроешься. Но мое одиночество от этого не страдало. Я слушал, как шумит ветер в деревьях, стучат молотки в ближайшем дворе и хлопает на ветру непривязанная калитка. В траве жил целый муравьиный город. Одинаково дружелюбный и равнодушный ко мне. На горелке закипал кофейник, и я собирался сварить себе кашу. Этого мира, тишины и одиночества я никак не заслужил. Ни трудом, ни слезами, ни каплей крови. И никогда не буду достоин этого до самой смерти. Однако сейчас пользуюсь всем с царственной легкостью. И еще удивляло меня до глубины души, что завтра, вполне вероятно, наступит. И это будет день моего рождения. Я выключу телефон, уйду в безвестность. Буду молчать целый день и разговаривать с Богом, как с самым близким человеком на Земле. Благодарить Его за все прошедшее, бывшее в моей жизни, и ее настоящее. Схожу на службу в Иосифо-Волоцкий монастырь, устрою себе праздничный обед на площади в Теряево, а потом буду валяться на берегу пруда, смотреть, как текут облака, и слушать колокольный звон — неумолимый призыв жить дальше.

 

Некоторое время я лежал с закрытыми глазами. Вода закипела в кофейнике. Я открыл глаза и увидел в небе видение. Туча разорвалась. И границы вспыхнувшего света образовали звезду. Звезда плыла в небе над муравейником, надо мной, велосипедом с палаткой и над безлюдной деревенской улицей, где когда-то очень давно погиб генерал Панфилов.

 

А потом пошел дождь.

 

Статья Александра Рохлина "Записки велосипедиста" опубликована в журнале "Русский пионер" №39.

 

Читать все статьи автора.