Классный журнал

Призрак оперы и балета

02 июля 2013 21:25

Расследуя дела давно минувших дней, обозреватель «Русского Пионера» Дмитрий Филимонов знакомит читателя с таинственным призраком, который не только влиял, но и, возможно, продолжает влиять на судьбу отечественного театра. Пионер-герой появится в очерке не сразу; главное — не пропустить этот момент.

Когда над Москвою взошли две луны, а потом три солнца, люди стали гадать — дурной это знак или добрый. И решили, что добрый, потому что хуже, чем есть, быть не может. Но ошиблись. Ко всем бедам добавилась чума. Был год 1603-й.

Никита Владимирович Двинятин принялся выгонять из дому всех жениных приживалок. Те уходить не желали, жена скулила в платочек. Никита Владимирович глянул на нее строго, отчего жена замолчала. Выгнав взашей убогих, Никита Владимирович запер ворота на два засова, чего прежде никогда не делал, калитку подпер бревном, натаскал воды в бочку — на всякий пожарный случай — и объявил домашним, что отныне никто не должен выходить за ворота и никого не должно впускать, чтобы не занести в дом заразы. И так будет, пока не кончится смутное время. Выживать надо. Жена, обе дочки и младший Никитка покорно слушали.

Все началось с извержения перуанского вулкана Уайнапутина в 1600 году. Это было страшное извержение. Пепел застил небо, и по всему свету случился парниковый эффект. Москвичи знать не знали про Перу, про вулкан Уайнапутина и тем более про парниковый эффект. Поэтому когда день сделался как вечер, а вечер как ночь, когда пошел дождь, который не прекращался десять недель, когда в июле ударили морозы и по Москве-реке стали ездить на санях, люди решили, что это кара Божья. За грех царя их Бориса Федоровича, наследника Димитрия порешившего. Если раньше про убийство Димитрия и причастность к тому Бориса Годунова только шептались, то теперь люди уверовали — он и есть убийца. Правдивости слуху добавляло и то, что Борис Годунов, взойдя на престол, отменил смертную казнь. Дал обет — не проливать крови пятнадцать лет. Объявил, скажем так, мораторий. Убийцам, ворам, разбойникам выдирали ноздри, однако голов не рубили. И от этого убийцы, воры, разбойники на Руси стали плодиться немерено. Многие из них бежали на Дон, к вольным казакам. А когда после невиданных дождей и летних морозов погиб урожай и наступил голод, все эти разбойники повыходили на большую дорогу — грабить продовольственные обозы.

В Москву голод пришел не сразу. В Москве-то народ побогаче, в каждом доме припасы. Но когда и на другой год летние морозы сгубили урожай, припасы кончились. Цены на хлеб подскочили в сто раз. Богатые сделались бедными, а бедные — вовсе нищими. Хорошо было тому лишь, кто состоял при власти и кормился от казны. В ноябре 1601 года Борис Федорович приютил тридцать пять лифляндских немцев, бежавших от поляков. Для них освободили боярский двор у самого Кремля и набили погреба — хлебом, солью, мясом, рыбой, маслом, сырами, медами, вином, пивом. А еще к каждому немцу человека приставили — на базар бегать. Немцу-то на базар боязно. Нынче, при такой дороговизне, на базаре и за вареник пришибить могут.

Еще добрый царь велел раздавать неимущим деньги, чтобы московский народ с голоду не помер. Поутру из Кремля выезжал отряд стрельцов, они сгружали с телеги мех с деньгами и под надзором пристава, который вел учет и следил, чтобы один и тот же не получил дважды, выдавали каждому нищему по деньге. С каждым днем очередь за деньгами становилась все больше. Никита Владимирович Двинятин хотя и не считал себя человеком бедным, ибо состоял на государевой службе, в Челобитенном приказе, а тоже велел своим детям — обеим дочкам и младшему Никитке — переодеться в драное и бежать на Красную площадь, где раздают деньги, поскольку в лихую годину и медная деньга нелишней будет. Однако вскоре дети перестали ходить на Красную площадь, потому что очередь все росла, денег на всех не хватало, нищие отбирали у детей монетки.

Одного меха денег на день было уже мало, потом и двух, и трех. Ибо, прослышав про царские щедроты, народ повалил в Москву. Сперва из окрестных деревень, потом из дальних мест — из Вязьмы, Твери, Тулы, Калуги, Александровой слободы и даже Смоленска. Пришлые ставили шалаши на площадях, пустырях, где и жили. Цены на съестное подскочили еще выше, однако теперь даже за большие деньги невозможно было купить хлеба. Базары закрылись. Царь понял, что щедроты его губительны, и, дабы пришлые вернулись восвояси, отменил раздачу денег. Однако от этого стало еще хуже, потому что пришлые не спешили покидать Москву. В городе начались пожары. Пришлые кидали горящий факел на крышу дома и, выждав, когда жильцы, спасаясь, отопрут двери и выскочат наружу, бросались в горящий дом и грабили оставшиеся припасы. Город пришлось поделить на округа, и каждый округ патрулировал отряд стрельцов с боярином во главе. Это помогало, но слабо.

В южные территории, где урожай не погиб от летних морозов, были посланы продотряды — на розыски хлеба. Государевы люди скупали на юге зерно и везли обозами в Москву. Однако на подступах к столице на обозы нападали разбойники. Целая армия беглых разбойников во главе с Хлопком Косолапом пришла с Дона. То были боевые холопы, закаленные Лифляндской войной. Карательный отряд стрельцов во главе с боярином Басмановым, посланный ликвидировать разбойников, был разбит, а боярин умерщвлен.

Тем временем в Москве съели всех кошек и собак. Потом люди стали умирать от голода. И живые поедали мертвых. И матери варили младенцев. Люди перестали ходить в гости, опасаясь быть съеденными. Торговцы на улицах продавали пироги с человечиной.

Не стало рыбы в реках, дичи в лесу. Волк пожрал волка, ворон съел ворона. И только лисы, прежде невиданные, повадились в Москву. Голубые, красные, черные — они бегали по городу и даже по Кремлю. И люди ловили их, чтобы съесть, и никто не знал, откуда они явились. По ночам в небе случались сверкания, отчего становилось светло, как днем. Небывалые бури сносили кресты с куполов. Слух прошел: на Дону объявился царевич Димитрий. Будто бы не его, а кого-то другого зарезали в Угличе, а теперь Димитрий, живой и здоровый, собрался на Москву идти с войском.

А потом люди увидели две луны. И три солнца. И тогда началась чума. Впрочем, возможно, это была и не чума вовсе, а холера. Однако в те времена анализов, понятно, не делали, и всякий мор именовался чумой.

Государевы люди ходили по городу и стучались в дома — все ли живы. Нанимали нищих за хлеб, выдавали просмоленные мешки с прорезями для глаз. Облачившись в черные мешки, нищие выволакивали из домов трупы, грузили на телеги и везли за город, в ямы. Царь Борис явил новую щедроту: каждому трупу полагались красные тапочки и белый саван — за казенный счет. Однако скоро красных тапочек перестало хватать, поскольку к 1603 году от голода и мора в Москве умерло сто двадцать семь тысяч народу.

Вот тогда-то, не претендуя на красные тапочки, Никита Владимирович Двинятин с семьею и заперлись в своем доме. Чтобы переждать смутное время. Ну не вечно же такое может длиться.

В доме — полный ларь муки, на чердаке — несколько окороков, вода — во дворе. Если знать меру, можно полгода протянуть. И Двинятины стали выживать.

Семья сидела взаперти. Дети читали Библию вслух, жена пекла хлеб или стирала. Никита Владимирович выходил во двор наколоть дров или воды принести, а так больше дремал. Иногда в ворота стучались. Но всякий раз это были государевы люди, которые проверяли — живы ли. Никита Владимирович выходил из дому, чтобы, не открывая калитку, крикнуть: «Живы!»

И вот снова стучат в ворота. Никита Владимирович вышел. Нет, не государевы люди, не кричат, не спрашивают. Деликатный такой стук. Никита Владимирович в щелку глянул — человек в черном плаще. Заграничный плащ, сразу видно. И сапожки сафьяновые заграничного крою. И бороды нет. Ну точно — немец.

— Кто такой? Чего надо?

— Лекарь я, Никита Владимирович, по делу к тебе, — отвечает незнакомец на чистом русском языке.

— Откуда знаешь меня, лекарь?

— Так ты ж по Челобитенному приказу служишь, а мне челобитную подать надо.

— Надо, вот и шел бы в приказ.

— Так был я там, нет никого. Кто от чумы помер, кто дома сидит, вот как ты. А дело у меня государственной важности, — говорит незнакомец и рассказывает, что изобрел он лекарство от чумы и на себе испытал, и вот теперь ходит безо всякой опаски по городу, не боясь заболеть. И что рецепт лекарства надо бы царским лекарям передать, чтобы изготовить его в больших количествах и спасти Москву. Незнакомец это рассказывает, а сам для пущей убедительности плащ свой черный распахнул, и на поясе у него склянка синего стекла висит, как в немецкой аптеке.

— А не сходить ли тебе, лекарь, в Аптекарский приказ? — молвит Никита Владимирович.

— Так был я там, — отвечает лекарь. — Меня ж оттуда к тебе послали. Чтобы все по закону, говорят, было.

— Ладно, — соглашается Никита Владимирович, — давай свою челобитную, — и бревно убирает, которым калитка подперта.

Незнакомец во двор шагнул и говорит:

— Так нет у меня челобитной, пера и бумаги нет. Давай, Никита Владимирович, мы с тобой вместе напишем.

Никита Владимирович хотел было незнакомца прогнать, но, подумавши, в дом впустил. Ведь если потом узнают, что он воспрепятствовал спасению Москвы, — несдобровать ему. Голову по новым законам не срубят, однако ноздри повыдирают и куда-нибудь в Бежецк сошлют. Никита Владимирович усадил незнакомца за стол, подал ему бумагу, перо и чернила. Лекарь обмакнул перо и принялся писать. Весь лист латинскими буквами исписал, а потом говорит:

— Хороший ты человек, Никита Владимирович, давай я тебя отблагодарю. — И достает свою склянку синего стекла. — Прими моего лекарства, спаси себя и свою семью тоже!

Никита Владимирович подумал-подумал и велел жене принести пять чарок. Себе, жене, дочкам и младшенькому Никитке. Незнакомец накапал своего лекарства. Никита Владимирович глянул в чарку. Желтенькое такое, орешком заморским пахнет — и выпил махом. Следом — жена и дочки. Только у Никитки ручка дрогнула, он лекарство на пол пролил. Испугался, что его ругать будут, — на печку залез. Только никто не заметил — ни того, что пролил, ни того, что на печку залез. Сидит Никитка на печи, подсматривает.

— Что чувствуешь? — спрашивает папку гость и глядит на него пытливо.

— Вроде нехорошо мне, — отвечает папка.

А потом задышал тяжело, задрожал — и с лавки бряк на пол. А следом мамка и сестры. Незнакомец встал, сапогом своим сафьяновым папкину голову повернул, чтоб в глаза глянуть. Потом снял с полатей покрывало, расстелил на полу и стал в него хозяйские вещички складывать. Достал из ларя приданое сест?риц — крытую бархатом соболью шубу, парчовую душегрею, песцовую муфту, золоченые начельники, шитые жемчугом подзатыльники. Потом на чердак полез, принес окорок — и туда же, к приданому. Когда незнакомец спустился в подпол, Никитка сиганул с печки — и в дверь. К соседям прибежал, в дверь колотит. Что такое? Никитка соседям все рассказал, сосед с братьями похватали кто топор, кто вилы — и к дому Двинятиных. А черный человек уже ворота отпирает, потому что с большим узлом в калитку выйти не может. Увидал соседей с вилами да топорами, узел бросил — и бежать. Но братья его словили, держат. Сосед к Двинятиным в горницу заглянул. Смотрит — все мертвые: Никита Владимирович, жена его и обе дочки бездыханные. Ну, сосед черному человеку на щеки надавил, как если бы хотел коню в зубы посмотреть. Тот рот раскрыл — и ему остатки его же лекарства влили. Задрожал черный человек, задышал тяжело — и тоже окочурился.

Никитку соседи к себе забрали. Вместе с мукой, окороками и приданым покойных сестер. А черного человека отволокли к ближайшему болоту на берегу Неглинки, рядом с Китай-городом, — да там и утопили. И склянку синего стекла тоже.

Нынче на месте того болота Театральная площадь. Когда сто семьдесят три года спустя тут стали строить Большой театр, он сгорел, не будучи достроенным. И еще три раза горел — страшно горел, с человеческими жертвами, дотла, аж снег на Театральной площади таял. И всякий раз пожары начинались в теат?ральном подвале. И всякий раз накануне пожара в подвале видели черного человека. И вот недавно, накануне истории с кислотой, ну, когда нанятый танцором человек плеснул в лицо балетмейстеру Филину кислотой из склянки, его, черного человека, видели снова.

Статью Дмитрия Филимонова "Призрак оперы и балета" вы можете прочесть в журнале "Русский пионер" № 37

"Русский пионер" уже в продаже. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".

Все статьи автора Читать все