Классный журнал

«Верю — не верю» — в эпоху физкультурных ценностей такой подход устарел, Станиславский не рулит! Интриг и драм, подтекстов, квипрокво — всего, чем ранее гордилась сцена, — достаточно извне, какую сферу ни тронь. Чтоб как-то выжить, театр, возникший на базе сатиров в козлиных шкурах, обречен вернуться в шкуры, подкачаться, взбодрить мышечный тонус. Это время трапеций, гантель, олимпийских колец. Это время Арто: «Когда человек поднимает груз, он поднимает его спиною — покачивая спиной, он подпирает силу рук, это мужская точка, это свет — в отличие от этого всякое женское чувство, опустошающее человека, будь то рыдание, отчаяние, судорожный вздох, реализуется через основание спины — там, где китайская акупунктура размягчает затвердение в почках. Другая точка, излучающая свет, — точка гнева, нападения — это центр солнечного сплетения, на нее опирается голова. Точка героизма и всего возвышенного — это одновременно точка вины. Она там, куда ударяют, когда бьют себя кулаком в грудь. Секрет искусства состоит в том, чтобы раздражать эти точки, подобно мускулам, с которых живьем сдирают кожу. У актера есть мускулатура, которая соответствует физическим точкам, где сосредоточены чувства. Искусство — это аффективный атлетизм и никакой мистики. Знание о том, что у души телесное начало, приближает к этой душе, двигаясь в обратном направлении. Современный театр забыл язык тела и жестов, идеи иссушены, язык бесплотен. Мы живем в эпоху, когда мир, проходя через сито анализа, видит, как рушатся его прежние ценности. Прокаленная в этом горниле жизнь распадается у самого своего основания. В моральном или социальном плане это выражается в чудовищном всплеске первичных желаний, в освобождении самых низменных инстинктов, в сухом потрескивании обуглившихся жизней, слишком рано подставивших себя языкам пламени. Театр должен равняться жизни, поэтому нужен театр жестокости и насилия, потому что метафизику можно вогнать в зрителя только через его кожу».

Когда при слове «культура» кто-то хватается за пистолет, Антонен Арто в ответ лупит из ружья, из пулемета — на поражение, не дожидаясь третьего акта.

Арто пришел к нам замыкающим, в арьергарде авангардистов, и его свирепые формулировки уже не застят сути. Да, Арто не сахар, не подарок, «Арто — опаснее Маркса и Брехта», один из лозунгов парижской революции 68-го. В 38-м он в Гавре угодил в психушку после драки на пароходе. Вытащили его из «желтого дома» только в 46-м, а 4 марта 48-го он умер в одиночестве, на улице Мари, в комнате, провонявшей медикаментами, и пустая бутылка из-под гидрата хлора каталась там же по полу, когда зашел садовник. Да и посмертно Арто не шибко удачлив — в Париже то и дело возобновляется процесс вокруг его архивов, наследники дерутся. У нас Арто начался сразу с конца, со своих безумных манифестов про театр жестокости. Главное теперь — не обезвредить его запал, не расфасовать куда-то мимо, а то вот уже худосочные диджеи на него претендуют за то, что еще в 35-м применил стереозвук на спектакле «Ченчи» в Париже и потопил зрителя в шуме. Мераб Мамардашвили вообще породнил Арто с Ницше, самым голословным краснобаем от философии.

Довольно уже расти стихам из сора, а театру — из слов! Арто — это практика, тренинг и мускульная сила. Актер, прошедший школу Арто, готов, если Родина призовет, выйти не только на сцену, но и на олимпийский объект — в качестве хоть спортсмена, хоть рабочего, хоть ревизора! Ему любое из внезапных учений по плечу, он влегкую распахнет бомболюк и сам через него метнется по важному делу. Он способен выполнить любое агентурное задание даже без парика (не то что некоторые горе-шпионы). Пусть такой опасный театр может закончиться вешалкой или электрическим стулом — зато только так актеры вернут себе героическое реноме, слегка утраченное со времен греко-персидских войн.

Так что тут и думать нечего: Артоподготовка. Театробстрел.


"Русский пионер" уже в продаже. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".