Классный журнал

Верю — не верю — все это для слабаков. В театре, да и вообще в искусстве надо уметь умирать. Правильно и безвозвратно. Как в жизни. Чтобы и самому запомнить этот светлый час, да и прочим дать пищу для размышлений, наполнить их досуг эмоциями.

В свое искусство я попал совершенно случайно. Но и не случайно. В общем, полным ходом шла подготовка к Всесоюзной Универсиаде по самбо. Я — студент университета, но в то же время самбист, член сборной. Что я помню об этом периоде — кормили хорошо. Нам выдавали талоны на питание, бесплатно — и это был пик моей спортивной карьеры. В том смысле, что первый и последний раз за свое спортивное мастерство (точнее, даже за оттачивание мастерства) я получил оплату. Пусть едой. Но между прочим, обед в профессорской столовой стоил дико дорого для того времени — рублей пять. И вообще, это был не просто профессорский обед — в «морковке», главном здании МГУ, жили зарубежные участники кинофестиваля. Это им страна закатывала ежедневные пиры из пяти блюд, включая бланманже. И столы были сервированы по полной программе: три вилки, пара ложек, чайная ложечка, салфетки. Именно в те незабываемые дни я привык уверенно держать вилку в левой, пользоваться рыбным ножом и не сутулиться во время трапезы. Я учился на четвертом курсе, то есть в какой-то момент я вдруг понял, что все эти талоны-обеды, всех этих смешных иностранцев и суровую профессуру вокруг — все это я заслужил. Чем? Да какая разница? Заслужил, и все.

В результате у меня вдруг прорезалась передняя подножка и подхват под одну ногу, чего отроду за мной не водилось. С другой стороны, я увидел большой и интересный мир вне борцовского ковра и решил им воспользоваться.

Дело даже не в нарушении режима — я и до этого позволял себе: здоровья было столько, что я вообще не чувствовал никаких последствий даже после самой жесткой и алкоголеемкой гулянки. Меня сгубили беседы на политические и литературные темы. Разговоры за полночь, потом пешком до студенческого общежития, потом — в предусмотрительно оставленное открытым окно на первом этаже. Спать часа три — и на тренировку.

В тот день я все забыл и перепутал. С утра не тренировочное занятие, а прикидка — схватка за право поездки в Минск, на Универсиаду. Я вернулся в семь утра. Проснулся без пятнадцати одиннадцать, сразу в зал. А там меня уже поджидал Валерка Костин. Я даже размяться не успел — сразу в бой. Ну что, на второй минуте сбил дыхание, почувствовал, что улечу сейчас через бедро — Валеркина коронка. И не подготовил свою, как называл ее тренер, «коряжку» — подвернулся. Недокрутил таз, правая рука сорвалась с захвата, рефлекторно выставил ее вперед и воткнулся в ковер.

Локоть вылетел. На первый взгляд, обычное дело — но это была повторная травма. Локоть распух, я сразу, еще корчась на ковре, понял, что спортивная карьера окончена.

А на следующий день увидел объявление — в Доме медика набирали актеров-мужчин в народный театр. Я отправился на прослушивание.

Уж не знаю почему, но я подвязал травмированную руку красным маминым платком. Мне так казалось выигрышно. В общем, для чтения я подготовил начало «Евгения Онегина» и почему-то монолог Павки Корчагина.

В приемной комиссии сидели две девушки, думаю, младше меня, и молодой человек, которого представили: «Саша, второй режиссер». Я стал читать Пушкина. Саша засмеялся.

— Вы похожи на Ленского, недостреленного Ленского. А что с рукой?

— Воткнулся, — лихо ответил я.

Теперь засмеялись и девочки.

— Куда?

— В ковер.

— На стенке?

— На полу. Я борец.

Ну, тут они заржали во весь голос.

— У меня еще есть монолог Павки Корчагина. В репертуаре.

Мне это даже понравилось — этот нереальный взрыв хохота, вызванный моими словами.

— Павку Корчагина не надо. Оставьте его в репертуаре для другого раза.

— Но больше у меня ничего нет. Басню я не стал учить.

— А что так? Из-за ковра?

— Из-за какого ковра?

— Борцовского. Или циркового. Хорошо, Николай, спасибо за участие в конкурсе, оставьте свой телефон. Если что, мы вам позвоним. И берегите руку.

Разумеется, это было самое большое разочарование и унижение в моей жизни. Единственное утешение — Елена Борисовна, помощник главного режиссера. Я ей оставил свой телефон, на всякий случай, — ну и разговорились. Я не склонен приписывать все, что произошло дальше, именно Елене Борисовне. В общем, через три дня мне позвонил Саша и радостно сообщил, что я принят в труппу с испытательным сроком. Но самое главное — у меня есть роль!

— Мы долго мучились, искали героя. В смысле, искали исполнителя на эту небольшую, но безусловно ключевую роль. И вот нашли. Мне понравилось ваше борцовское прошлое. И красный платок. И, разумеется, Пушкин в вашем исполнении.

— А что за роль?

— Роль Клауса, юного немецкого поэта, эколога из Гринписа. Он борется против американцев.

— Почему?

— Потому что они нарушают экологию и развертывают военную базу под Франкфуртом.

— Под каким из?

— Не знаю, а какая разница?

— Ну, не знаю, вжиться в роль. У меня немецкая фамилия, кстати.

— Прекрасно. Это тоже повлияло.

— Немецкий надо знать? Я не знаю. У меня только фамилия.

— Значит, не надо.

— А что надо? Когда репетиция? И где можно почитать пьесу?

— Пьесу пока можно не читать — у нас не хватает экземпляров. А на репетицию завтра. Обязательно. Мы уже три месяца репетируем.

Я понимал, что все это очень странно, но выбор театра мне льстил. Назавтра в шесть вечера я уже был в театре. Елена Борисовна встретила меня улыбкой, но больше никто меня не узнал и даже не поздоровался. Все артисты уже были на сцене. Даже декорации стояли на своих местах. Я склонился к уху Елены Борисовны и прошептал:

— А когда, это самое, премьера-то?

— Послезавтра, — ответила Лена, не отрывая взгляда от сцены.

— А это нормально?

— Нет. Но у нас не было выхода.

На шепот повернулся главный режиссер, Иван Юлианович.

— А это как раз исполнитель роли Клауса, — пояснила Елена.

Режиссер молча кивнул и вернулся к репетиции.

— Останься после, он поговорить с тобой хочет.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Не первый год помощница режиссера, — загадочно улыбнулась Елена Борисовна.

Иван Юлианович говорил жарко и увлеченно. Но коротко.

— Колян, — он почему-то именно так ко мне обратился, — тут нужны твои лучшие качества. Я имею в виду спортивный характер, но и силу мышц.

Режиссер изобразил что-то типа подтягивания на перекладине. Надо отдать ему должное, он выложился в этом показе на всю катушку: лицо сделалось пунцовым, на лбу выступил обильный пот.

— Роль маленькая. Но ключевая. Представь: весь спектакль тебя нет на сцене. Все только говорят — Клаус то, Клаус это. И читают твои стихи. Да что там — поют песни на твои стихи. И все тебя ждут — ты должен приехать и прочитать текст гимна Гринписа. Ты, кстати, гений. По пьесе. Ну вот, наконец ты приезжаешь прямо под стены американской базы, которую пикетируют главные герои. Ты вбегаешь на сцену и радостно кричишь: «Здравствуйте!» В этот момент звучит выстрел, и ты падаешь. Люди склоняются над тобой и говорят: они убили его, они будут прокляты. Все, занавес. Понятно?

— В общих чертах. Но мне сказали, премьера послезавтра.

— И что?

— Ну, порепетировать бы. Я никогда не играл в театре. На сцене.

— А чего репетировать: вспрыгнул, сказал «здравствуйте», услышал выстрел, свалился замертво. Занавес.

— Не знаю. Стремно.

— Понимаешь, Колян, нет у нас времени, не хватает катастрофически. Ни бумаги на роли, ни машинисток, чтобы распечатывать роли, если бы была бумага, ни времени, чтобы с тобой репетировать.

— А вы что, не знали, что в конце я погибаю?

— Да конечно не знали, дорогой мой человек. Мы эту сцену и вообще твоего героя третьего дня только написали — для драматической развязки. У нас конкурс театров — а театр Бауманского района ставит про шпионов. И там гэдээровский разведчик трагически погибает от руки американского шпиона. Понимаешь? Мы это случайно узнали, Елена Борисовна разведала… Она вообще молодец, такая… смелая. Вот, и сразу тебе звонить — Сашка сказал, ты неплохо смотришься с перевязанной рукой. И красный платок — типа кровь. Выбор пал на тебя. Не подкачай. А репетицию устроить не могу, извини. Будешь работать с листа. Главное в этой роли что? Сказать «здравствуйте» и услышать выстрел. Ну и упасть, разумеется. Справишься.

Можно сказать, Юлианыч меня успокоил. И Елена Борисовна — вот тут ее роль переоценить невозможно. Я готовился как мог: после репетиции остался — запрыгивал на сцену, кричал «здравствуйте» и, выждав пару секунд, падал на пол.

Ничего сложного.

Но как только начался спектакль, меня стало трясти. Такого мандража не было ни в финале первенства клуба «Самбо-70», ни на моем первом международном турнире в Любляне — никогда. Мне не хотелось выбегать на сцену и умирать. Когда пробил час и главная героиня, вглядываясь куда-то вдаль, проорала радостно: «Вот и Клаус приехал», я побежал через весь зал на сцену. Ноги не слушались, перед самой сценой выяснилось, что убрали подставочку. Мне пришлось подтягиваться на руках прям так, как пророчески показывал Юлианыч. Это оказалось очень трудно. Хотя бы потому, что болела рука. Но я подтянулся, ударился носом о край сцены и выбежал на середину. Со всех сторон на меня смотрели фальшиво улыбающиеся загримированные лица. Я почувствовал себя чужим на этой сцене. Мне стало нестерпимо одиноко. Я оглянулся в зрительный зал. Этого не стоило делать, это все равно что смотреть вниз с крыши небоскреба или с пика горы Пушкин-Тау в Избербаше. Самым подходящим для меня было уже упасть. Я и упал. Выстрел раздался через секунду. Я брыкнул обеими ногами и очень громко вскрикнул. Зал охнул. Я лежал вниз лицом и затылком к залу. Поэтому подглядывал. Испуганные артисты стали сходиться к моему телу. У меня было нехорошее чувство, что я что-то не сделал, что-то хорошее и обязательное. Артисты склонились надо мной, и главная героиня сокрушенно, но очень внятно произнесла:

— Клаус, милый Клаус…

— Здравствуйте! — вспомнил я.

Зал охнул еще раз, а артисты отпрянули в ужасе. Не растерялась только главная героиня:

— Смотрите, кровь. Они убили его, они будут прокляты. — Артистка очень сильно схватила указательным и большим пальцами меня за нос, я увидел, что действительно из носа шла кровь — это когда я впрыгивал на сцену. Героиня еще раз повторила «Кровь!» и показала зрителям ладонь, обагренную моей кровью. Зал охнул в третий раз. Занавес. Аплодисменты. Поклоны.

И только за сценой вся труппа, включая главного режиссера, грохнулась на пол в приступе смеха. Вся, кроме Елены Борисовны. Она поднесла к моему носу чистый платок, во второй руке у нее был бутерброд — с докторской колбасой, кажется.

Потом я еще много играл в самодеятельных коллективах. Но больше никогда не умирал на сцене. Я даже немного скучаю по той роли.  

 

Повторим урок:

 

Рыбу можно резать только рыбным ножом.

Перед схваткой надо очень хорошо разминаться.

Вместо Павки Корчагина лучше выучить басню «Мартышка и очки».

В искусстве самое главное — вовремя умереть.


Статью Николая Фохта "Моя смерть в искусстве" вы можете прочесть в журнале "Русский пионер" № 37.

 

"Русский пионер" уже в продаже. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".