Классный журнал

Владимир Чуров Владимир
Чуров

Молодые польские женщины на фоне старой войны

01 ноября 2012 00:15
Глава ЦИК Владимир Чуров нашел роман. Так везет не каждому человеку, конечно. И ведь мог бы присвоить себе, и кто бы узнал. Но, видимо, не мог. Сделал свой выбор и по нашей просьбе предложил читателям «РП» отрывки из этого романа. Предложение нас крайне заинтересовало. Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»

Обширная сия рукопись найдена была не в Сарагосе, где обычно находят рукописи поляки, но на чердаке старинного московского дома, давно приговоренного к сносу, отложенному из-за исчезновения злодеев инвесторов. Основной текст написан фиолетовыми анилиновыми чернилами хорошим мягким стальным пером на листах старой бумаги с широкими полями. Вставки на полях сделаны синим цветом капиллярной ручкой. Автор пожелал остаться неизвестным, я лишь публикую рукопись без каких-либо изменений.

Владимир Евгеньевич Чуров, на Москве в октябре 2012 года

 

Решительно не понимаю молодых женщин, рвущихся участвовать в восстаниях и революциях. Редкие становятся, и то — посмерт­но, героинями своего народа, вроде Жанны из Арка. Единицы проживают, подобно Александре Коллонтай, долгую и счастливую жизнь. Иных же насилуют революционеры или контрреволюционеры и если не убивают, то отправляют умирать на помойки на окраине города либо в лесную глухомань.

В девятнадцатом веке женское свободолюбие пределов России еще не достигло, бунташными были мужики, поселенные солдаты, молодые офицеры да отдельные царицы. Однако зараза сия, исходившая из Франции, в полной мере распространилась по Польше. О польских революционерках писал Николай Василь­евич Берг, изрядный авантюрист, чья жизнь еще ждет легкого пера исторического романиста, ибо он бросил службу в банке ради севастопольских бастионов, в 1859 годе состоял при французском и италианском штабах, очутившись затем в отряде Гарибальди, участвовал в конфликте между друзами и маронитами в ливанских горах, посетил Иерусалим, Каир, Александрию, путешествовал по пустыне с бедуинами, жил в Бейруте; во время очередного польского восстания — 1863 года — объехал Варшаву, Краков и Львов. После того Берг остался служить в Варшаве при наместнике, однофамильце и, весьма возможно, родственнике, генерале графе Федоре Федоровиче Берге. Николай Васильевич умер в 1884 году и был похоронен на Вольском православном кладбище (где и мой прадед лежит). Был он, без сомнения, правительственным шпионом с весьма зорким взглядом.

Из «Записок Н.В. Берга о польских заговорах и возстаниях. 1831—1862», изданных в 1873 году в Москве:

«Немного стран на свете, где бы этот элемент выдвигался на столько вперед, столько значил для своего народа, как в Польше. В мужском населении Польши происходят разные перемены, смотря по тому, каков политический воздух, каковы правители; мужское население может иногда попятиться назад, уступить, перекраситься в другой цвет, просто-за-просто утомиться в борьбе и впасть в апатию, даже не конспирировать (хотя Мохнацкий и говорит, что конспирация вечно живет в Польском народе). Женское население Польши никогда не изменяется: на нем лежит постоянно одна и таже окраска. Женщина в Польше — вечная, неугомонная, неизлечимая повстанка».

Вот пример. Когда в 1792 году генерал-лейтенант армии короля Станислава Августа знатнейший из знатных герцог Людвиг Вюртембергский, брат, между прочим, Вюртембергского короля и жены тогда еще наследника российского престола Павла Пет­ровича, уклонился от участия в войне с русскими и был уволен от службы, гордая полька, жена его Мария, урожденная княжна Чарторижская, не замедлила уведомить герцога о разводе. Герцог же вскоре утешился женитьбой на принцессе Генриетте Нассау-Вейльбургской и перешел в русскую службу. Единственный сын герцога от брака с Марией Чарторижской, принц Адам, повзрослев, принял сторону отца и возненавидел мать. В рядах русской армии участвовал в заграничном походе 1813 и 1814 годов. В 1816 году принц получил в командование 2-ю бригаду (2-й и 4-й полки) Уланской дивизии армии Царства Польского, дислоцировавшуюся в Люблинском воеводстве. Штаб бригады и штаб 2-го полка улан с двумя эскадронами располагался в Красноставе, остальные части — в Уханах, Грубешове, Венгрове, Холме, Городле, Дубенче, Влодаве и Соколове.

4-м полком до своей смерти от старых ран в 1821 году командовал барон Французской империи полковник Ян Ипполит Козетульский, герой, с французской стороны, фантастической атаки 1808 года под Сомосьеррой и Бородинского сражения. 2-м полком улан командовал не кто иной, как прощенный Александром I, вместе со всеми польскими офицерами, наполеоновский полковник Иосиф Дверницкий, кавалер ордена Почетного легиона и серебряного креста ордена «Virtutimilitari» герцогства Варшавского за Березину. Не правда ли, знакомые названия и имена? В 1831 году генерал-адъютант русского царя Адам Вюртембергский в Люблинском воеводстве, командуя отрядом в корпусе генерала Крейца, а затем генерала Ридигера, жестоко воевал с польскими мятежниками — прежде бывшими в его подчинении. Как Вы, уважаемый читатель, помните, по соседству сражался с Дверницким и мой предок, генерал-майор и кавалер Балбеков.

Нелюбовь принца Адама к польской родне была столь обширна, что, наблюдая в феврале 1831 года по поручению Крейца за Пулавами, удобнейшим местом переправы через Вислу выше Варшавы отрядов Дверницкого и Серавского, он не затруднился изгнать из дворца, где некогда появился на свет, активных сторонниц повстанцев: бабушку, Изабеллу Чарторижскую, урожденную графиню Флемминг, мать и тетку, а затем обстрелять дворец из орудий, дабы лишить мятежников замечательного укрепленного пункта.

На русской службе принца наградили орденами: Святой Анны 1-й степени с алмазами, Белого орла, Святого Георгия 4-й степени, Александра Невского. За отличие против польских мятежников 12 апреля 1831 года Вюртембергский (тогда писали «Виртембергский») первым из генералов получил золотую саблю, алмазами украшенную, с надписью «За храбрость», и, как все генералы ниже корпусных командиров, знак отличия «За военные заслуги» 2-й степени — «Virtutimilitari» николаевского образца. Поляки, в свою очередь, ненавидели Адама Вюртембергского.

…Польские женщины редко красивы, но умеют казаться такими и оттого весьма привлекательны и желанны. Помянутый Николай Васильевич Берг, верно, имел романические отношения не с одной жительницею Варшавы, ибо описал варшавских Сирен не только политически, но и поэтически, словно обмакнув перо в бальзаковскую чернильницу. Удивительную такого рода часть записок Берга следует привести целиком:

«Но более всего служит и полезен возстаниям средний класс женского населения Польши, даже и не средний: это дочери управляющих домами, не то “принципалов” разных ремесленных заведений, не то мелких чиновников; наконец дочери Бог их знает чьи, эти барышни, не барышни, горничные, не горничные, гризетки, не гризетки, которых выгоняют из их немудрых жилищ, с третьего и четвертого этажа, на Варшавские тротуары утренние лучи, особенно в ясный, хороший день — и они бегут, разсыпаются в разные стороны, сами подобные ярким, игривым лучам, и стреляют в вас и в магазины своими быстрыми газельими глазками.

Они всегда одеты очень мило, иной раз хоть куда. Но не судите по этому блеску обо всем остальном. Вы не можете представить, по каким лестницам, мимо каких кадок пролетают эти обворожительные ножки, обутые в изящнейший башмачок, всегда как бы сейчас только что сшитый; вы не можете представить, на какой комод кладутся эти иногда довольно дорогие серьги и кольца, в какой шкап запираются эти пышные пальто и бурнусы и какие, в заключение всего, супы и жаркие проглатывает храбрый, повстанский желудок проголодавшихся Сирен.

Вечером многие из Сирен в театре, но никогда не платят за это денег. Как и откуда являются у них билеты на всякие удовольствия, — разъяснение этого вопроса завлекло бы нас далеко в сторону… Сирены смертельно любят театр, маскарады, танцы, в особенности танцы. За лишний час танцев, за маскарад иная Сирена поставит на карту всю жизнь, будущее спасение души. В этом она совершенная женщина, слабое, безсильное существо. Скажите ей в иную минуту, что если еще один тур вальса, — и все кончено, грянут громы, земля разверзнется под ее ногами: она пропустит это мимо ушей и помчится вальсировать с отчаянием, с упоением, какого мы с вами, скромный мой читатель, ни от чего не знаем».

В польско-русскую гражданскую войну 1831 года паненки стали переходящей наградой для молодых офицеров обеих сторон. На биваках, между боями и маршами, 23-летний подпоручик Николай Неелов отнюдь не все время посвящал мечтаниям об орденах и чинах «за отличие».

В конце декабря 1830 года юный офицер Киевского гренадерского полка скакал впереди всех квартирьером, или, как тогда принято было писать, квартиргером, штаба Гренадерского корпуса, то есть в поиске помещений для размещения командира корпуса генерала от инфантерии, кавалера орденов Св. Александ­ра Невского, Св. Владимира 2-й степени, Св. Анны 1-й степени с алмазами, Св. Георгия 3-й степени, награжденного золотою шпагою с алмазами «За храбрость», медалью за 1812 год, прусским орденом Красного орла 1-й степени, австрийским орденом Св. Леопольда 2-й степени, заслуженного ветерана князя Ивана Леонтьевича Шаховского и штаба во главе с генерального штаба генерал-майором и кавалером орденов Св. Анны 1-й и 4-й степени, Св. Владимира 3-й степени, Св. Георгия 4-й степени, награжденным медалью за 1812 год и золотою шпагою «За храбрость» Владимиром Иосифовичем Гурко 2-м.

Назначенный Неелову путь из военных поселений Новгородской губернии к Варшаве проходил через Псков, Остров, Люцен (теперь латвийская Лудза), Динабург (Двинск, Даугавпилс — 27 февраля 1897 года в том же Двинске у командира полубатареи 25-й артиллерийской бригады капитана Иосифа Иосифовича Брежнева родился сын Владимир — мой дед), Свенцяны, Вильну (Вильнюс). Далее, со 2-й гренадерской дивизией — на Гродно, Белосток, Сураж, к переправе на левый берег Буга.

Уже в окрестностях Люцена, во дворце предводителя уездного дворянства графа Николая Ксаверьевича Шадурского подпоручик Неелов танцовал до трех часов утра, перед этим, правда, повздорив с хозяином из-за неудобных комнат, отведенных первоначально штабу корпуса. Конфликт был улажен братом предводителя, кавалергардским корнетом графом Станиславом Ксаверь­евичем, после чего комнаты были заменены, а Неелову, вопреки малому чину и походной форме, последовало приглашение на бал. В своих записках он отметил:

«Это была моя первая встреча с польским обществом. Дамы, девушки казались мне грациозными и любезными; мужчины несколько надменными. Я был в каком-то совершенно новом для меня мире: незнакомые вовсе лица, совершенно иной порядок бала… Разговор дам и девушек я понимал хорошо, сам же объяснялся частию по-французски, частию коверкая русский язык на манер польского; из этого выходила странная смесь; меня, однако же, также, кажется, понимали, нисколько не смеялись, и ловкие паненки с первого же вечера начали давать мне уроки в польском языке».

Следует предположить основной причиной русско-поль­ских конфликтов отличия в порядке на дворянских балах, что превосходно показано и в опере «Жизнь за царя», но кажется, что после первых стычек с отрядами инсургентов по пути к Варшаве и кровавого Гроховского сражения перед Пражским предместьем на правом берегу Вислы Неелов стал лучше разбираться в характере польских пани, примкнув к общему мнению:

«Женщины, владеющие в Польше умами мужчин и по преимуществу привязанные к свободе, увлекали молодежь записываться в войска, ходили в госпиталях за ранеными и устраивали общие народные собрания на площадях, где самые знатные паненки не отказывались танцовать мазурку на песке Саксонского плаца с солдатами, отличившимися в деле против русских. Чины и награды сыпались щедрою рукою…»

…В десятых годах XXIвека доводилось мне останавливаться в номерах гостиницы «Виктория», выходящей фасадом на прежнюю Саксонскую площадь — обширное мощеное пус­тое пространство, отделенное от Саксонских садов ничтожной руиной — всего-то в три арки, — оставшейся от взорванного немцами величественного дворца саксонских и одновременно польских королей Августа IIСильного и Августа III. Под сводами руины в окружении черных полированных досок с названиями, как водится у всех народов, истинных и мнимых побед армии горит вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата. На противоположной стороне между двумя казенного вида домами понуро склонив голову с характерными вислыми усами, опираясь двумя руками на саблю, стоит бронзовый Первый маршал Польши Иосиф Пилсудский в ленте Военного ордена «Virtutimilitari» 1-й степени (Большого Креста) через правое плечо, надетой почему-то поверх шинели. На левом боку к ленте прикреплен знак ордена в виде большого четырехконечного креста под короной. В центре креста в круглом медальоне, обрамленном лавровым венком, — польский одноглавый орел образца 1792 года. Положенная восьмиконечная орденская звезда на левой стороне груди отсутствует. Саксонский плац называется соответственно современному памятнику площадью Пилсудского.

…Бывало, тянущаяся к любви, обожанию и военному мундиру женская натура брала верх над политикой.

После успешного для нас Остроленского сражения, во второй половине мая 1831 года главные силы русской армии, не воспользовавшись полным разстройством польской армии под командованием Скржинецкого, неспешно двинулись возвышенным правым берегом Нарева к Варшаве и Модлину, задержавшись до 22 июня в Пултуске — по словам Неелова, «красивом, чистеньком и веселом городке, живописно разбросанном по волнистому крутому берегу Нарева».

Слова Николая Дмитриевича я вполне могу подтвердить, ибо в июне 2012 года останавливался в Пултуске по пути из Остроленки в Варшаву и ужинал в том самом «отдельном большом каменном доме на берегу Нарева, называемом дворцом», который занимали когда-то начальник главного штаба Действующей армии генерал-адъютант, генерал от инфантерии и кавалер орденов Св. Александра Невского с алмазами, Св. Георгия 2-й степени, Св. Владимира 1-й степени, Св. Анны 1-й степени с алмазами и 4-й степени, награжденный медалями за 1812 год и взятие Парижа в 1814 году, за турецкую войну 1828—1829 годов, прусским орденом Красного орла 1-й степени, австрийскими орденами Марии-Терезии 4-й степени и Св. Леопольда 2-й степени, вюртембергским орденом Военных заслуг граф Карл Федорович Толь 1-й и генерал-квартирмейстер армии, генерал-адъютант, генерал-лейтенант и кавалер орденов Св. Анны 1-й степени с алмазами и 4-й степени, Св. Владимира 2-й степени, Св. Георгия 4-й степени, награжденный золотой шпагой «За храбрость», медалями за войну 1812 года и взятие Парижа в 1814 году, за турецкую войну 1828—1829 годов, прусским орденом «За заслуги», австрийским орденом Св. Леопольда 3-й степени, баварским орденом Короны 3-й степени Александр Иванович Нейдгарт. Пребывание русских генералов ничем не отмечено, зато на рыночной площади, на доме, где ранее их встречал по европейскому календарю новый, 1807 год Наполеон Буонапарте, укреплена роскошная мемориальная доска. Сие несправедливо.

Обыкновенная для европейских городов рыночная площадь Пултуска в виде вытянутого прямоугольника с трех сторон окружена поставленными вплотную двухэтажными домами; для исчисления налога — в три, пять и семь окон по фасаду. Посередине площади — сейчас довольно несуразная, явно лишенная традиционной башни, трехэтажная ратуша. Правда, сразу за ратушей отдельно и негармонично стоит длинная кирпичная крепостная башня совершенно другого времени (старше) и стиля (готического). Фасады крытых красной черепицей домов окрашены по штукатурке светлой краской пастельных тонов — желтой, серой, голубой, зеленой, реже — розовой, и слегка облуплены. Дворянские дома отличаются накладными гипсовыми пилястрами и львиными маскаронами, а также одним или двумя арочными проездами в некогда парадный двор. Один из них сейчас обычно заложен и приспособлен под крошечный магазинчик.

Дом с балконом и мезонином, где останавливался Наполеон, тоже двухэтажный, но выше соседних за счет высоких подвалов, вероятно защищавших апартаменты от разлива Нарева.

Восточная сторона площади открыта в сторону реки и холма, на котором расположен епископский дворец. Дворец много раз перестраивался: снаружи отделан в стиле классицизма, но внутри сохранилась запутанная средневековая планировка с нишами, сводами, узкими кривыми лестницами и невероятной толщины стенами. Ресторан плох и дорог…

За время стояния русской армии у Пултуска произошло три важных события.

29 мая в главной квартире на мызе Клешево в нескольких верстах от города умер от холеры граф Дибич-Забалканский, к тому времени уже, по слухам, извещенный специально посланным к нему из Петербурга императорским генерал-адъютантом, генерал-лейтенантом и кавалером орденов Св. Александра Нев­ского, Св. Анны 1-й степени с алмазами и 4-й степени, Св. Владимира 2-й степени, Св. Георгия 4-й степени, награжденным медалями за войну 1812 года и взятие Парижа в 1814 году, за турецкую войну 1828—1829 годов, золотой саблей и золотой шпагой с алмазами «За храбрость», прусскими орденами Красного орла 1-й степени, «За заслуги», знаком отличия Железного Креста, австрийским орденом Св. Леопольда 3-й степени, баварским орденом Св. Максимилиана 3-й степени графом (тогда еще) Александром Федоровичем Орловым о скорой замене на посту главнокомандующего.

13 июня прибыл в переведенную графом Толем из Клешева в Пултуск главную квартиру новый главнокомандующий — генерал-фельдмаршал, кавалер множества высших орденов: Св. Андрея Первозванного с алмазами, Св. Георгия 1-й степени, Св. Владимира 1-й степени, Св. Александра Невского с алмазами, Св. Анны 1-й степени с алмазами; имевший золотую шпагу с алмазами «За храбрость», золотую шпагу, украшенную бриллиантами, «За поражение персиян при Елизаветполе», польский орден Белого орла, медали за 1812, 1814 год, за Персидскую и Турецкую войны, прусские ордена Красного и Черного орлов 1-й степени, турецкий орден Луны граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский, заслуживший немалую славу на Кавказе и в Малой Азии в боях против персов и турок.

В промежутке случилась важная любовная история, подробно описанная Нееловым:

«Все было покойно, раз только встревожили нас пистолетные выстрелы, но происшествие заключалось в том, что один офицер Литовского [6-го пехотного] корпуса, состоявший при Нейдгарте переводчиком, влюбился в дочь пултусского комиссара [уполномоченного главы польской администрации] и начал ее ревновать ко всем офицерам главной квартиры, посещавшим ее отца. Эта ревность разстроила его разсудок… Подкараулив однажды в сенях, что от комиссара выходил один адъютант и дочь комиссара провожала его с лестницы, спрашивала, скоро ли он опять навестит их, сумасшедший офицер выстрелил из одного пистолета в девушку и ранил ее довольно опасно в плечо; а из другого положил на месте себя...

Девушка нисколько не была виновата, притом молода и мила и заинтересовала собою всю молодежь. Мы ходили осведомляться об ее здоровье, она принимала всех лежа в постели, и надобно было быть такой любезной полькой, как она, чтобы это никто не счел с ее стороны предосудительным; — но странно, что с этой минуты она действительно влюбилась в адъютанта, винов­ника ее раны; когда мы выходили из Пултуска, она выпросила у него на память мундир и хранила его под своею подушкою. Вступившие после нас поляки назвали ее изменницей, хотели разстрелять, и только просьбы и слезы отца удержали их».

После взятия Варшавы русскими остатками польской армии командовал генерал Матвей Рыбинский, которого поляки называли Мацеем, а немцы — Маттиасом. При Наполеоне Рыбинский был сначала адъютантом Суше, потом пехотным капитаном и кавалером ордена Почетного легиона. В «Битве народов» под Лейпцигом попал в плен. В 1815 году, воспользовавшись милостию Александра Благословенного, перешел майором в армию Царства Польского. Перед началом восстания в 1830 году полковник Рыбинский командовал в Первой бригаде Первой пехотной дивизии дивизионного генерала графа Яна Круковецкого превосходнейшим именным полком — Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Павловича Первым полком линейной пехоты армии Царства Польского. Лишь прослышав про нерешительность и колебания наместника Цесаревича Константина, Рыбинский со своим полком присоединился к мятежу.

К концу кампании, в двадцатых числах сентября 1831 года, войска Рыбинского в 20 тысяч человек были оттеснены на северную границу с Пруссией. Паненки могли уже безопасно с благосклонностию принимать ухаживания русских офицеров. Одна из последних записей о войне подпоручика Неелова, уже кавалера ордена Св. Анны 3-й степени с бантом и 4-й степени на эфесе положенной обер-офицеру гренадерского полка с 20 августа 1830 года полусабли с надписью «За храбрость», посвящена снова польской женщине:

«На биваках близ границ Пруссии мы имели две дневки, пока вся польская армия сложила оружие и перешла границу. Тяжело было смотреть на польские войска, с какою грустию офицеры и солдаты переходили границу. Пехота бросала свою амуницию и ружья, кавалеристы оставляли лошадей, артиллеристы орудия. Жиды, собравшиеся из окрестных местечек, продавали уже статское платье; многие поляки снимали мундиры, надевали статское платье и, взглянув еще раз на родную страну, ими навсегда покидаемую, шли от границы и скрывались из виду».

Загадочная славянская душа русского офицера, вполне согласно со стихами Жуковского и Пушкина, жалеет об уходе к немцам враждебного, заносчивого, но все же родного славянского племени! Может быть, поэтому в 1945 году русские маршалы и генералы отвоевали у немцев и отдали полякам две трети Восточной Пруссии и Померанию. Но вернемся в осенние дни 1831 года.

«Дивизионный штаб расположился в небольшом господском домике из четырех комнат: две были по одну сторону сеней и две по другую. Хозяйка была лет 22-х и очень недурна собою; муж ее, служивший капитаном в польской армии, перешел границу, но она, кажется, не очень о нем тосковала. Полуэктов начал ее уверять, что я девушка, но только в офицерском мундире; Фрейганг говорил, что она похожа на его жену, Веру Михайловну, и хотел непременно за нею волочиться…»

Надеюсь, многоточие означает победу подпоручика Неелова над генералами Полуэктовым и Фрейгангом в соревновании за обладание польской красавицей.

Не все польки столь внимательно относились к русским офицерам. Собственно говоря, написанное выше — лишь предисловие к истории польской патриотки-мятежницы, чей героический образ спустя много лет после смерти оказался одинаково приемлемым — редкий случай — для использования в пропаганде Гитлером и Сталиным.

Графиня Эмилия Платер, или Плятер (поляки смягчают тевтонское «а»), почитается народной героиней большинством поляков, частью литовцев и малым количеством белорусов. Притом многие поклонники, считая ее своей, польской, литовской или белорусской, Жанной д’Арк, к «своим» причисляют в Интернете и место рождения Эмилии — Вильну. Для литовцев это, конечно, стольный град князя Гедимина, столица Литовской республики (после уничтожения Польши по соглашению между Германией и Советским Союзом 10 октября 1939 года город передан, или, если Вам больше нравится, возвращен, Литве). Для поляков — польский Вильно, потерянная после третьего раздела Польши между Австрией, Пруссией и Россией в 1795 году столица Литвы в составе объединенной великой Речи Посполитой «от моря до моря», главный город Виленского воеводства, вновь обретенный после разгрома «большевистских орд» и вновь утраченный в ходе Второй мировой войны. Для некоторых интернет-белорусов — беларусская Вильна — столица настоящей Великой Беларусской Литвы, конечно, с великими Беларусами Мицкевичем, Огинским и Плятер, а литовская Литва — это Жмудь, и не более. Только русские, пожалуй, давным-давно смирились с потерей губернской Вильны, неспокойного и мятежного города, доставлявшего влас­тям одни заботы. Уходя в 1915 году, они забрали с собой бронзовый памятник генералу от инфантерии и кавалеру высших орденов (Андрея Первозванного, Святого Владимира 1-й степени с мечами, Святой Анны 1-й степени с императорской короной, Александра Невского с алмазами, Белого орла, Святого Георгия 4-й степени за 25 лет выслуги) генерал-губернатору Северо-Западного края графу Михаилу Николаевичу Муравьеву-Виленскому. После революционеры в России расправились с памятником.

Почти сорок лет назад приехал я первый раз в Вильнюс. Безо всякой путевки, на поезде. День осматривал город, а вечером в поисках ночлега подошел к краснокирпичному костелу Святой Анны. Этот костел, восхищенный готической его красотой и игрушечной изящностью, Бонапартий хотел разобрать и увезти в Париж, но не успел: Кутузов, казаки и мороз помешали. У костела я договорился с выходившей после службы старушкой, пустившей меня за малую денежку переночевать. Жила она совсем рядом в двух комнатах средневекового, поди XVI, а то и XVвека, дома. Над моей головой низкий потолок поддерживали потрескавшиеся массивные дубовые балки с остатками росписи. Обстановка была скудной, частью явно вывезенной из деревни. Хозяйка прежде действительно жила на хуторе. Муж и взрослый сын после войны пошли работать в советскую милицию. «Лесные братья» их убили, убили и всю семью сына. Женщине власти помогли переехать в город, дав эти две комнаты…

…Итак, графиня Эмилия Францевна Броэль-Плятер герба Плятеров родилась по русскому календарю 1-го, а по польскому — 13 ноября 1806 года в Вильне на Замковой улице, не так уж далеко от костела Святой Анны. Постепенно дряхлевший старый дворец Плятеров соседствовал с дворцами Масальских и Огинских и позднее, уже в тридцатые годы, перестроен с ними в одно здание. Отец Эмилии, граф Франц (Францишек) Ксаверий Плятер, и мать, Анна, урожденная фон дер Моль, были, естественно, слегка ополяченными, то есть породнившимися с польской знатью и привыкшими пользоваться в полной мере безграничными шляхетными свободами, немцами. Вестфальские рыцари фон дем Броэль участвовали еще в крестовых походах, а в Ливонию, на орденские земли, которые поляки именовали Инфлянтами, — это современные нам Эстония, Латвия и, частично, Литва, — перебрались довольно поздно, в XVвеке.

Ссылаясь на хроники и документы, авторы Интернета среди различных Плятеров указывают на имена рыцарей Тевтонского и Ливонского орденов, огнем и мечом крестивших в католическую «папскую» веру язычников и православных, не забывая присваивать их жен и дочерей, имущество и земли; фогта Зеебурга (теперь Гробиня, в 10 километрах восточнее Либавы-Лиепаи, мес­то, известное жестокими боями при героической обороне города и военно-морской базы от немцев 22—29 июня 1941 года); Веннемара Плятера; Динабургского (это Двинск, теперь Даугавпилс) комтура Генриха Плятера; Венденского (замок и город Цесис в Латвии) комтура Альберта Плятера; комтура и посла к папскому престолу Фридриха Плятера; рыцаря Гартвика Плятера.

Род Плятеров всегда был многочисленным и буйным. Богатство, прежде всего землями, делилось на части неравномерно: были очень богатые Плятеры, были — бедные.

Писатель, поэт и историк из Даугавпилса Евгений Голубев на сайте Проза.Ру пишет:

«С одной стороны, представители этого древнего рода отличались умом, образованностью, настойчивостью, огромной энергией… С другой, словно по наследству, Плятерам передавались невероятная алчность, расчетливость, лицемерие, жестокость, хитрость, изворотливость и невероятная гордыня».

В 1578 году комендант построенного несколько ниже по Двине вместо снесенного Динабургского замка шанца Ивана Грозного полковник на русской службе Вильгельм Плятер, напоив гарнизон, открыл ворота полякам гетмана Ходкевича и просил за то денежной награды у короля Стефана Батория.

Граф Людвиг Плятер в 1812 году обещал Наполеону собрать полк для войны с русскими, через то получил чин полковника. Прощенный среди прочих Императором Александром, возглавил от нового правительства в Царстве Польском лесное ведомство и даже послан был на казенный счет за границу, как пишет Федор Иванович Смит (о нем далее), «для приобретения практических сведений по этой части, возвратясь откуда, если он и собрал какие-либо сведения, то не принес решительно никому пользы… Тогда он выступил на новое поприще, как один из главнейших представителей всех польских масонских лож…». В 1830 году граф Людвиг вошел вместе с иными лицами «первейших фамилий» в так называемую «Дипломатическую» партию мятежников, действовавшую хитростью и коварством, «посредством лукаво распространяемых опасений о преобладании России, посредством дипломатического искусства, посредством интриг и тайных договоров за границею».

Из Смита же: «Двенадцатилетний граф Плятер [кажется, младший брат Эмилии], бывший в Виленской гимназии, в самый день 3 мая 1823 г. написал на классной доске: “Да здравствует конституция 3 мая!” Другие ученики прибавили к этому свои замечания, из которых некоторые были довольно резки». Поступок втройне неумный. Во-первых, «Правительственный закон», принятый сеймом Речи Посполитой 3 мая 1791 года, хоть и является до сих пор предметом гордости поляков как первая в Европе конституция, опередившая французскую на полгода, все же был конституцией сословной, шляхетской. Французская конституция 1791 года, которой присягнул несчастный король Людовик XVI, не спасла его от гильотины; польская конституция 1791 года привела к отречению последнего польского короля Сигизмунда Августа, она послужила формальным основанием для трех последующих разделов Польши. Во-вторых, небезобидная детская шалость завершилась вполне «взрослым» наказанием. После следствия 26 гимназистов и студентов Виленского учебного округа отданы были в солдаты, однако с правом производства в офицеры, что и произошло с молодым Плятером спустя несколько лет. В-третьих, инициированное Константином «изследование» постепенно расширялось. В итоге следствием проступка Плятера стало разскрытие тайных обществ между студентами и преподавателями, прежде всего Виленского университета, именовавшимися «променистами» («лучезарными»), «филаретами» («друзьями добродетели»), «филоматами» («друзьями знания»).

…С 1990 года 3 мая — вновь государственный праздник Польши. Польское посольство в Москве приглашает множество гостей всякого толка. В обширном дворе железобетонного здания советской эпохи на улице Климашкина, что за Зоопарком в районе Больших Грузин, жарят сосиски, наливают польскую водку, вино и пиво. Я там бываю как официальное лицо и любитель истории, близкий к умеренным славянофилам…

Во время следующего польского мятежа, в 1863 году, граф Леон Плятер с шайкой напал в лесу около Краславы на небольшой армейский конвой с оружием, разбил его и захватил оружие, при этом несколько русских солдат было убито. Посланный против мятежников отряд из чинов Динабургской гарнизонной артиллерии, настигнув, пленил их всех. В 11 часов утра 27 мая (по-польски — 9 июня) 1863 года Леона Плятера разстреляли на песках за крепостью Динабург у железной дороги на Ригу. Место захоронения не известно.

Плятеры роднились со многими известными в Польше, Германии и России фамилиями. Среди них и с Кублицкими-Пиоттух, из которых более известен католического вероисповедания русский генерал-лейтенант Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух, ставший отчимом Александра Александровича Блока. Знавал я в прежние годы в Петербурге чудесного человека Витольда Евгеньевича Кублицкого. В 1990 году ведал он международными связями Ленгорисполкома и, среди прочего, отправлял свежеиспеченных народных депутатов последнего Городского Совета в заграничные командировки. К этим немного странным, неожиданно облеченным властью людям относился Кублицкий дружелюбно. Затем перешел в Смольный, на должность начальника протокольной службы в знаменитом теперь Комитете по внешним связям. Под старость лет сам попросил работу полегче и занялся учетом документов и уже позволял себе попить чайку с сушками в кабинете, сопровождая сие неспешной беседой с избранными младшими товарищами. Ступив на стезю исторических и генеалогических исследований, как-то раз за такой беседой я сказал Витольду Евгеньевичу, полувопросительно: «А ведь ты не Кублицкий, а Кублицкий-Пиоттух!?» Он ответил: «Ну да, и довольно близкий родственник генерала, отчима Блока. Вторую часть фамилии перестали употреблять еще до войны, из осторожности. Скромность не только украшает, но и спасает». Жил Витольд Евгеньевич недалеко от Смольного в доме для начальников, выходящем тупым углом на Суворовский проспект и Одесскую улицу, любил гулять с симпатичной английской (или французской?) бульдожкой.

…Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом не только 1918-й, как у полкового врача любимых когда-то Паскевичем черных Александрийских гусар в составе Белой армии Михаила Афанасьевича Булгакова, но и 1806-й — год рождения графини Эмилии Плятер, — да и все годы русской истории.

Русским гражданским губернатором Литовско-Виленской губернии до конца 1806 года был действительный статский советник смирнейший Иван Севастьянович Рикман. Генерал-губерна­тором же числился ганноверский немец на русской службе генерал от кавалерии барон — в графское достоинство возведен будет только в 1813 году после «Битвы народов» под Лейпцигом — Леонтий Леонтьевич Беннигсен, владелец чудесного имения Закрет с дворцом (бывшим иезуитским монастырем) и обширным парком под Вильною. Числился, поскольку после складывания четвертой антибонапартовской коалиции и начала так называемой «Первой польской кампании» назначен был командиром отдельного корпуса. Боевые действия велись на землях Польши, отошедших вместе с Варшавой после разделов к Пруссии, или на территории собственно Восточной Пруссии. В ноябре 1806 года с 70 тысячами русских войск Беннигсен выдвинулся на правый берег Вислы к северу от Варшавы. На смену ему в Генерал-Губернаторский дворец в Вильне спешил генерал от инфантерии и кавалер Александр Михайлович Римский-Корсаков, неудачливый соратник Суворова по Швейцарскому походу 1799 года, потерпевший тогда со своим корпусом поражение под Цюрихом от французского генерала Массена. Теперь ему были поручены Виленская губерния и резервная армия для защиты западных рубежей России. В те года Вильна без сомнения считалась западной столицей Российской империи, хотя и не могла спорить с Северной столицей — Санкт-Петербургом или с Древней столицей — Москвой. Назначение в Вильну не всегда оказывалось наказанием, а виленские дамы были привлекательны и свободны в поступках разного рода, что, например, отмечал женолюбивый Михайло Илларионович Кутузов.

В немирных 1806 и 1807 годах пушки выстреливали ядра и картечь не очень далеко от колыбельки Эмилии. 11 декабря — еще на правом северном притоке Вислы реке Вкре, где французы атаковали русские авангардные части. Потом все ближе и ближе к Вильне: 14 декабря у Голымина и под Пултуском. За упорный бой под Пултуском с корпусом маршала Ланна Император Александр наградил Беннигсена орденом Святого Георгия 2-й степени.

Избегавший польской, равно и русской зимы Наполеон, встретив Новый год в Пултуске, вернулся в Варшаву к теплой, мягкой и доступной, как говорят, из-за патриотических мечтаний, белокожей будущей «польской жене» графине Валевской, но 12 января 1807 года был «потревожен» новым русским главнокомандующим Заграничною армией, которым стал Леонтий Леонтьевич, он же Левин Август Беннигсен. Русские на севере напали на левофланговые корпуса Нея и Бернадота. Вернувшийся к армии Наполеон едва не потерпел поражение в кровавом сражении у прусского Эйлау (переименованного, однако, после 1945 года не в Беннигсеновск, а в Багратионовск), а его обидчик Беннигсен получил высший орден — Святого Андрея Первозванного.

Военные действия возобновились только в мае наступлением русско-прусских войск на передовые посты французских корпусов маршалов Бернадота, Сульта и Нея в Восточной Пруссии. 24 мая 15-тысячный корпус Нея был почти окружен вчетверо превосходящими силами Беннигсена у Гутштадта (в дословном польском переводе теперь это Добре Място), но сумел отступить в относительном порядке благодаря оплошности генерала барона Фабиана Вильгельмовича фон дер Остен-Сакена, опоздавшего встать на пути Нея и за то отданного под суд. 29 мая Беннигсен отбил атаку самого Наполеона на построенные русскими зимой редуты у Гейльсберга (ныне обязанный русской доброте польский Лидзбарк Варминский). 2 июня наша армия потерпела обидное поражение у Фридланда (в чем тут правда, не знаю, но теперь это город Правдинск). Все это — на берегах реки Алле (Лавы). Беннигсен в Тильзите (нынешнем Советске) увел войска за Неман на русскую территорию в Литву, очистив Восточную Пруссию. Весьма потрепанный победитель предложил Императору Александру мир, вошедший в историю под названием Тильзитского, а вовсе не «Советского». Советский мир — это, с одной стороны, «похабный Брестский мир» в 1918 году, с другой — акт великой Победы: акт капитуляции в Потсдаме 1945 года.

Полагаю, что, переименовывая на территории Восточной Пруссии после 1945 года все подряд, поляки и мы, русские, не подумали, что стираем с карт названия памятных мест своей собственной истории.

(Любопытно, что Леонтий Леонтьевич Беннигсен, еще в чине генерал-майора, впервые вступил на улицы Вильны 11 августа весьма далекого 1794 года, храбро командуя при штурме города особым летучим легкоконным отрядом. Воевали мы тогда против Главного Начальника вооруженных сил польских мятежников генерала Североамериканских Соединенных Штатов белоруса Фаддея Костюшко. На русской службе до 1818 года Беннигсен был удостоен высших орденов: Святого Андрея Первозванного с алмазными знаками, Святого Александра Невского, Святого Георгия 1-й степени, Святого Владимира 1-й степени, Святой Анны 1-й степени, прусского ордена Черного орла, ганноверского ордена Гвельфов, датского ордена Слона, французского ордена Почетного легиона, шведского ордена Меча 1-й степени, австрийского ордена Марии Терезии 2-й степени. В кампанию 1794 года награжден золотою шпагою «За храбрость» с алмазами. Начинал же службу в 1773 году в Вятском мушкетерском полку, в каковой через 25 лет, в 1798 годе, и мой прапрапрадед вышел из Корпуса.)

Гроза 1812 года нечувствительно пронеслась над головкой шестилетней девочки. Лишь иногда Эмилию тревожили гром орудий и колокольный звон, коими приветствовали попеременно проезжавших мимо их дома русского Императора и французского узурпатора. Александр предусмотрительно приехал к армии в Вильну задолго до вторжения Наполеона — еще 14 апреля. Родители Эмилии, их сиятельства граф и графиня Плятеры, вполне могли танцовать в присутствии Александра на знаменитом балу в имении Закрет, который давали генерал Беннигсен и адъютанты Главной квартиры 13 июня, ровно в тот день, когда получено было известие о переходе Корсиканца с неисчислимым войском через Неман. На следующий день русский Император покинул Вильну с основной частию армии. 16 июня в Вильну переведена почти на три недели — до 4 июля — Главная квартира Наполеона.

Судьба скоро оборотилась к Бонапартию спиною. 23 нояб­ря, поручив жалкий остаток отступающей из России, некогда Великой, армии Мюрату, он в 28-градусный мороз выехал в санях из Сморгони на Ковно, желая поскорее возвратиться через Варшаву в Париж. В Вильне в половине пути лишь поменяли лошадей. 11 декабря на ступенях Генерал-Губернаторского дома уже Генерал-Фельдмаршал Светлейший Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский встречал в Вильне Императора Александра. Прежде Михайло Илларионович дважды живал в этом доме — бывшем дворце казненного в 1794 году повстанцами за верность королю Станиславу и России виленского католического епископа князя Игнатия Массальского, кавалера королевского ордена Белого орла, — с 1799-го по 1801-й и с 1809-го по 1811-й — в должности генерал-губернатора. Тут принимал он графа и графиню Броэль-Плятеров.

Помянутый выше даугавпилский краезнатец Евгений Голубев замечает, что Плятеры отличались «суровостью и к своим женам — топили их, резали, душили…». В XIXвеке нравы смягчились, в 1815 году граф Францишек Ксаверий просто выгнал жену с девятилетней дочкой из виленского дома. Графиня Анна и Эмилия нашли пристанище у родственников в старом имении баронов Зибергов Ликстен (Ликсна) на правом берегу Двины в 18 верстах вниз по течению от Динабурга, в Витебской губернии. Дворец и парк располагались между рекою и Рижским трактом.

Владелец имения граф Михаил Казимирович Броэль-Плятер-Зиберк (в русских и польских документах — Зиберк, в немецких — Зиберг) в 1803 году взял в жены последнюю представительницу рода Зибергов Изабеллу Елену, дочь Иоганна фон Зиберга, и с Высочайшего позволения присоединил ее фамилию к своей. С 1815 по 1819 год граф Михаил в довольно скромном чине коллежского асессора — VIIIкласса по Табели о рангах, соответствовавшего чину армейского майора, — служил виленским вице-губернатором при губернаторе князе Ксаверии Францевиче Друцком-Любецком, будущем министре финансов и главном банкире Царства Польского, одном из хитрейших участников аристократической части партии «белых» или «дипломатов», заговора, приведшего к ноябрьскому восстанию 1830 года. Биографы указывают, что Любецкий «в управление Виленской губерниею так никогда и не вступал, хотя был в звании ее начальника около семи лет», перекладывая обязанности и ответственности на за­местителей. Оттого Высочайший гнев за беспорядки и возмутительные речи «об улучшении положения крестьянства и вольностях», случившиеся на собрании виленского дворянства в 1818 годе, обрушен был полною мерою на вице-губернатора Михаила Плятера-Зиберка — он получил строжайший выговор с отставлением от службы.

Хитрый Любецкий избежал всяких последствий Повстания листопадового — то есть Ноябрьского восстания. Очевидец и в некотором смысле жертва тех событий, испытавшая изрядные по меркам высшего общества страдания во время бегства из Царства со свитою Великого Князя Константина Павловича, — «мы устроились, словно дикари, прямо на полу, на соломе, в комнате, освещенной свечой, воткнутой в бутылку», — княгиня Надежда Ивановна Голицына в воспоминаниях, опубликованных только в наше время, пишет:

«Княгиня [Лович] рассказала мне, как в полночь князь Адам Чарторижский и князь Любецкий явились к Великому Князю, чтобы объявить ему, “что образовано временное правительство, что польская нация, уставшая от тирании, наконец сбросила оную, но в тоже время просит приказаний Великого Князя по армии, коей он является главнокомандующим”». После того Любецкий был отправлен с делегацией в Петербург, где и остался. В послужной список его доброжелатели внесли:

«Во время бывшего в Царстве Польском мятежа князь Друцкой-Любецкий, сохраняя верноподданические к Его Императорскому Величеству чувства, когда не был в состоянии, по долгу службы и присяги, противодействовать злоумышлениям мятежников, то вместе с другими, пребывшими верными Его Величеству, членами правительства, вышел из состава оного и, прибыв 11-го числа декабря 1830 г. в С.-Петербург, исполнял здесь Высочайшие поручения».

Эманации виленской свободы и вероломства, кратко обозначенные мною малым числом примеров, достигали дворца в Ликстене. Правда, с составленной после смерти Эмилии ее биографией-легендой, немало послужившей польской вольности, следует обращаться с великой осторожностию. Нигде не учась, она «получила отличное образование»: вероятнее всего, дома ее посещал католический монах ордена отцов благочестивых школ — пиаров, весьма популярных в Польше со времен Короля Польского, Великого Князя Литовского и Великого Князя Московского (титуловавшегося таковым до 1634 года) Владислава IVиз шведской фамилии Ваза. Монахи-пиары давали дополнительный обет основывать школы и безкорыстно учить и воспитывать юношей — но иногда и девиц. Могла она получать уроки, в том числе верховой езды — что было пристойно, — фехтования и стрельбы — что было уже не совсем пристойно, — вместе с кузенами, до их определения юнкерами в корпусную школу подпрапорщиков в Динабурге.

Эмилия Францевна, пока ее мама, графиня Анна Броэль-Плятер, с графом Михаилом Плятером-Зиберком занимались сельским хозяйством, «много путешествовала» не далее Ченстоховы, Кракова и Варшавы, не имея интереса либо средства для проезда в Петербург и Москву. Поездки закончились со смертью матери в 1830 году.

Вряд ли она принимала какое-то участие в занятиях полуразрешенного до 1823 года студенческого общества любителей наук — филоматов — в Вильне. Соединившиеся впервые в 1804/05 учебном году, филоматы прекратили собрания кружка в 1808 году, когда Эмилии было всего-то 3 года от роду, а возобновили занятия в 1817/18 учебном году, спустя два года после переселения девочки в Ликстен. Филоматы несколько заботились распространять знания и патриотические идеи среди учащихся девушек, но могли это делать только в виленских пансионах: Интернета и своего сайта для обитательниц удаленных замков у них не было. В списках раскрытого в Вильне в 1823 году тайного общества «любящих добродетель» — филаретов — есть несколько имен молодых людей, знакомых и родственников Эмилии.

Не осталось никаких письменных свидетельств ее собирательства по деревням и хуторам «белорусского фольклора». Молодая графиня с детства владела немецким языком, тем более что большинство книг в ликстенском дворце было на немецком языке, напечатано четким готическим шрифтом. Свободно говорила и умела писать по-польски. Ее могли выучить и французскому языку европейской аристократии, вроде современного нам «голубиного английского». Но где она могла освоить «простую мову» или руський (старобелорусский, западнорусский литературный) язык Великого Княжества Литовского до Люблинской унии или хотя бы его бытовавшую, вопреки полонизации, устно-разговорную версию?

Не сходны между собою описания наружности и характера Эмилии Броэль-Плятер. В 1831 году двадцатипятилетняя графиня могла считаться уже несколько перезревшей невестой: выходившей в том же году замуж за Александра Сергеевича Пушкина Натали Гончаровой не исполнилось и девятнадцати лет, Изабелла Флеминг стала княгиней Чарторижской чуть ли не в шестнадцать лет, Жанетте Грудзинской счастие стать княгиней Лович, морганатической супругой Цесаревича Константина, определилось в двадцать лет (но пять лет пришлось ждать развода Константина с Саксен-Кобургской принцессой) 

Окончание следует.

 

Отрывок из романа Владимира Чурова «Молодые польские женщины на фоне старой войны» был опубликован в журнале «Русский пионер» №32.

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
32 «Русский пионер» №32
(Ноябрь ‘2012 — Ноябрь 2012)
Тема: ПУТЬ
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям