Классный журнал

Александр
Рохлин

Конармия и я

Тут я оборачиваюсь и вижу лицо раненой женщины... Оно белое как простыня, ни кровинки. И глаза потерянные, застывшие. И женщина говорит мне: «Подлец!» И на выдохе швыряет в меня пакет с кефиром. Кефир летит через прилавок и шлепается на пол, и из-под него, как из-под убитого, вытекает маленькая лужица... А женщина скрывается в подсобке.

Вот так во время метели на белогорских холмах, у речки Плотвы, оскорбив русскую женщину, я стал подлецом. Самое главное, как ни крути, она права. Это я понял почти сразу. Но ведь уехал, подлец, не сказал ни слова, не испросил прощения. Даже не попытался. А совесть теперь жжет и требует покаянного подвига.

Ничто не предвещало беды. Ехал я навстречу легенде из детства. Село Велико-Михайловка Ново-Оскольского района Белгородской области — единственное место в стране, где до сих пор живет память о Первой конной армии. В этом селе она родилась от безудержной любви Реввоенсовета и рабоче-крестьянской материи. Отсюда она устремилась на врага, навстречу победам.

Дальше звучит песня «По долинам и по взгорьям»...
Что еще с такой же силой может взбудоражить память пионерского детства? Пыльный буденновский шлем, синие и красные звезды, шашка, тачанка, конница, горячий камень, он упал возле ног вороного коня, комсомольское, сердце пробито... Эти яростно впитанные образы оказались сильнее и живучее многих прочих — рыцарства, крестовых походов, Александра Невского, Евпатия Коловрата, Днепрогэса, Интернационала, покорения космоса и в чем-то даже Великой Отечественной войны. В чем секрет? Не исключено, что ответ до сих пор хранится по адресу музея федерального значения: Велико - Михайловка. Советская улица, дом 77.

И вместе с тем, конечно, всю эту романтику не стоит принимать всерьез. Потому что поездка в глубину Отечества — это дуэль, которую ты всегда проигрываешь. Будь то берег великой реки, или разъезд на железной дороге, или поселок шахты 17-бис, или город невест, или шаткая пристань лодочной станции. Не литературная, а реальная встреча с родиной всегда оборачивается трагедией смысла. Глубина и красота завораживает, влечет и засасывает как топь, ты взываешь, падаешь и погибаешь, а смысл не открывается тебе.
Но ты все равно едешь.

И вот за холмом — село. Низкое небо, колокольня свечой. От нее в разные стороны, как лоскуты, растекаются улицы и огороды. Сердце бьется трепетно и быстро, но ты ему говоришь: не примут тебя здесь, не признают за своего. Не обольщайся.

А как хотелось бы пережить вместе с Велико-Михайловкой триста лет ее необыкновенной жизни. Начиная с белгородской засечной черты — прийти сюда с московскими служилыми людьми и украинскими крестьянами, переселенцами-великороссами или дворовыми Куракиных-Голицыных... Нырнуть в золотое время беспошлинного винокурения и бондарства, когда каждый крестьянин Велико-Михайловки перегонял излишек хлеба в вино и, по рассказам, загребал золото лопатой. Потом обеднеть после екатерининского запрета и снова вырасти уже на сапожном, гончарном и сундучном делах. Или производить и продавать кирпичи из навоза, которыми топили хаты, по сто штук за рубль. Или прославиться кражей лошадей или, наоборот, поимкой «неизвестного человека с краденым топором». И строить каменные купеческие особняки с резными коваными балконами. Или вместе с сапожным народом стремительно разоряться, когда с открытием железной дороги из Москвы и Кимр хлынут в южные города фабричные дешевые сапоги. Или гореть в грандиозном пожаре 1869 года, когда тысяча дворов исчезнет с лица Велико-Михайловки и триста семей уедут в далекую Бессарабию. И подойти к красной черте семнадцатого года, нося в себе шестнадцать тысяч душ народу, три каменных храма, сорок сапожных мастерских, двадцать пять чайных и всего шесть процентов грамотного населения по всей губернии.

Велико-Михайловка встретила и приняла Красную армию на пике достатка и благоденствия. Следующий поворот ее истории будет назван в летописях героическим и легендарным, но вместе с этим что-то очень важное в ней самой надорвется.

17 ноября 1919 года Реввоенсовет Южного фронта выпустил приказ о создании Первой конной армии. Приказ застал Буденного, Ворошилова и Щаденко в доме кожевника-мещанина Кравцова. Сюда приезжает член Реввоенсовета фронта Иосиф Сталин, по народной легенде, он спит на сундуке. Сундук до сих пор стоит в доме. Армия формируется на базе бывших красных партизанских отрядов, кавалерийских корпусов и добровольцев со всей округи. Стать конармейцем несложно. Важно наличие собственной лошади. Численность только что созданной Конармии точно не установлена. Предположительно, речь идет о шестнадцати тысячах сабель. Позже в ее составе будет сорок артиллерийских орудий, двенадцать самолетов и даже два трофейных английских танка. 7 декабря, на главной площади села, у дома купца Хорцева, проходит парад частей Конармии. На параде командующего Семена Буденного торжественно принимают в партию большевиков. Сталин вручает ему золотую шашку и серебряный портсигар. С парада армия движется в Новый Оскол, грузится в вагоны и едет на юг громить Деникина. И это действительно происходит. Взятие Ростова, и переправа через Дон, и беспримерный пятидесятидвухдневный марш на Западный фронт, и Бердичевский рейд по тылам белополяков, и взятие Киева, и, наконец, Крым и Перекоп. В тени славы останутся массовые грабежи, тачанки с лисьими шубами и вагоны с женским бельем вслед армии, насилие над мирным населением, вырезанные села, еврейские погромы и прочие подвиги красной конницы. Но кого устыдишь такими мелочами в бреду Гражданской войны? Конармия была в высшей степени боеспособной организацией, но никогда не была коммунистической. Типичная народная вольница, пугачевщина, дорвавшаяся до свободы. Пролетарское возмездие настигало буйные головы конармейцев. Но никак не изменяло поведения. Известен случай, когда в отместку за мародерство в кавалерийском полку был расстрелян каждый десятый боец... Армия просуществовала около двух лет, в двадцать первом году была расформирована. Из ее рядов вышло и даже выжило в сталинских репрессиях более трех десятков военноначальников, прославивших свои имена в сражениях Великой Отечественной войны.

А спустя семнадцать лет Конармия «вернулась» в Велико-Михайловку. В 1939 году в том самом доме семьи кожевника Кравцова (дальнейшая судьба их неизвестна) был открыт музей в честь почетного первоконника Иосифа Сталина. Документы, артефакты, и главное — огромное количество личного оружия, шпор и конской упряжи конармейцев рекой текло в музей. Известно, что первый директор, уходя на фронт Великой Отечественной, раздал соседям и попрятал в погребах революционные реликвии. Но он погиб, и все оружие бесследно исчезло.

После войны и смерти Сталина музей пережил ренессанс. История Конармии в стране была возведена в статус легенды номер два, после ленинской. Здесь собрали внушительную коллекцию воспоминаний, редких фото, писем и аудиозаписей — всего восемь тысяч единиц хранения.

Сегодня это довольно скромное заведение. Четыре комнаты с фотографиями и портретами за стеклом. Два аутентичных седла командующих — Буденного и Ворошилова. «Эти стремена помнят сапоги командарма!» — таинственно сообщает экскурсовод. Затем несколько бюстов героев Гражданской, белогвардейский уголок с изображениями Врангеля, Май-Маевского и Слащева, пулемет «Максим» и историческая комната с мебелью и тем самым сундуком, на котором спал известный член Реввоенсовета в лихие ночи зимы 1919 года. Интересно, что по ночам Сталин видел над своей головой надпись, буквы на одной из балок: Б.Б.С.Д.С. (Божиим благословением сей дом строен). Бывший семинарист засыпал, дьявольски усмехаясь в усы... Кстати об усах. Один из самых драгоценных экспонатов — личный подарок Буденного, наусник. Ночной чехольчик для сохранения формы знаменитых усов командарма. Есть несколько шашек, бурка, гимнастерка и китель Ворошилова. Климент Ефремович был тщедушен и узок в плечах, как подросток.

Во дворе, прислонившись к калитке, живет старинный якорь. К Конармии, понятное дело, он не имеет никакого отношения. Но его обрели чудесным образом на одном из местных огородов и хранят как реликвию. А напротив, под железным навесом — коляска на рессорах, изображающая тачанку. На ней сельских ребятишек возили в агитпоход по местам боевой славы. В последний раз в шестьдесят пятом году.

Понятно, что правды о времени, ключа к разгадке тайны подвига самой Велико-Михайловки здесь нет.

В поисках ускользающего смысла мы разыскиваем в селе дочь первоконника Александра Шмудского — Любовь Александровну Шмудскую.

Любовь Александровна — дочь сапожника и учительница русского языка. Отсюда простота и величавость. Она прекрасна за учительским столом с рядами пустых парт, с охапкой тетрадей, прижатых к груди. Но она не помнит своего отца.

— Я родилась в тридцать девятом, — тихо говорит учительница. — А отец в сорок первом ушел на войну и не вернулся. Что же мне помнить? Он был очень хороший человек. Он пошел в красные сразу, не колеблясь. Как только объявили о Конной Армии, он побежал записываться — драться за Советскую власть. Так мама рассказывала.

В музее висит грамота красноармейцу Шмудскому за стойкость в деле революции и в связи с третьей ее годовщиной.

— Он вернулся с Гражданской войны и больше не сапожничал. Его назначили директором столовой. Он тайком подкармливал голодных ребятишек. Мне потом столько народа спасибо говорили, добром вспоминая папу за кусочек хлеба и картофелину. А сами мы жили очень бедно. Мама по воскресеньям варила детям суп из овечьей головы и потрохов. Мыла кишки, набивала их тем, что оставалось, и это был деликатес... Хатенка наша топилась соломой. Это я помню хорошо. Окна были заложены навозными брикетами до самой шибки (форточка. — «РП»). Я смотрела в нее, замечала дым из трубы соседского дома и говорила маме, что соседи картошку варят. Зато у нас был волшебный сундук. Я в него укладывала свое единственное платьишко, чтобы оно полежало и обновилось. Еще синее одеяло. Когда сестра выходила замуж, оно досталось ей в приданое. И там же, в сундуке, хранилась память об отце — письма, бумаги и грамоты. Мама никому не давала их трогать...

Кажется, в пятьдесят девятом году в селе был праздник в честь Конармии. Парад на той же улице, что и в девятнадцатом году, у хорцевского дома, где сейчас музыкальная школа. И ребята молодые, на конях, в буденновских шлемах шли строем. Я смотрела на них и думала, что где-то в их рядах и мой отец гарцует. Только мне никак не удается его заметить и отличить от прочих... А отцовской шашкой мой старший брат в прибрежной осоке ковырял норы, куда прятались сомики.

Я стою на центральной площади Велико-Михайловки в полном унынии. Все как в начале путешествия. Серое небо, колокольня свечой, улицы, огороды, дым из труб. Я опять промахнулся, и через мгновение дуэль с Родиной будет проиграна. Смысла нет. Звучит выстрел, вороны с криком поднимаются над школой, где когда-то стояла Успенская церковь. И когда стихает шум крыльев, случается чудо.

В доме культуры концерт по случаю вручения молодым михайловцам призывных свидетельств. Выступал глава администрации с отчетом о проделанной работе. Пела местная дива и саксофон на куплетах. Зал был полон. Затем объявили танцевальный номер в исполнении ансамбля «Декаданс». Тут я насторожился. Не верилось, что сельские работники культуры правильно уловили смысл этого слова. Вышли дети в лубочных сарафанах. Лица их были непроницаемы и торжественны. В динамиках грохнуло, и всю михайловскую сторону затрясло от техно-рэйва. Но под эти ритмы дети в сарафанах начали притоптывать и прихлопывать, крутить коленца, носок-пятка, носок-пятка, и взмахивать платочками, изображая «Сударушку». Это было совершенно инфернальное зрелище. Танец тыкв под Хеллоуин. Пляски цинковых пластинок в серной кислоте.

И все потому, что вода и масло не смешиваются. Белогорская, курская, донская или новгородская Русь со своим пятидольным музыкальным ритмом не способна уместится в четырехдольном диско-хаусе. Столкновение энергий заканчивается исчезновением одной из них. Декаданс в сельском клубе — это разгадка тайны.

В Гражданской войне не бывает победителей. В ней все побежденные, потому что отец на сына, брат на брата — это формула самоуничтожения. И так продолжается до тех пор, пока воюющие стороны, исчерпав ненависть, не склонят головы друг перед другом. И не попросят прощения.

А мы не просили прощения. И на покаянный подвиг не решаемся до сих пор. Отсюда и та непрекращающаяся внутренняя маета и разруха, слепота и глухота людей, неуверенность и рефлексия государства. Мы живем в Гражданской войне. Поэтому так закрыты наши города и села, так бедна жизнь, изнасилована и вывернута наизнанку правда. Так мучительна любовь и так торжествующе всесильна нелюбовь...

Метель кружит по улицам Велико-Михайловки. Спрятав лицо в уши буденовки, я вхожу в сельмаг. За прилавком продавщица. Язык у нее без костей. Вчера я просил маленькую бутылку негазированной воды, в ответ она назвала меня «мой наивный чукотский мальчик» и всучила двухлитровую.

Я захожу, чтобы положить денег на телефон.
Она стоит за кассой, ест свердловскую булку с кефиром и восклицает, едва я переступаю порог:
— А вот и мой голубчик заявился!
— Приветствую! — в тон отвечаю я.
— Почему же ты не ответил на мою эсэмэску? — игриво интересуется она.
— Какую еще эсэмэску? — дрогнув, спрашиваю я.
— Что значит какую? С предложением безобразного секса и грязной любви!
— Родная моя! — откликаюсь я, продолжая нажимать кнопки на терминале. — Я могу только влюбиться в тебя со школьной скамьи, жениться, нарожать десятерых детишек и любить тебя одну всю жизнь до самой смерти. Это я могу, а другого не могу.

И тут я оборачиваюсь и вижу лицо раненой женщины. Оно белое как простыня, ни кровинки. И глаза потерянные, застывшие. И женщина говорит мне: «Подлец!» И на выдохе швыряет в меня пакет с кефиром. Кефир летит через прилавок и шлепается на пол, и из-под него, как из-под убитого, вытекает маленькая лужица...

С русской женщиной можно смеяться над чем угодно. Но до сих пор только попробуй потеребить пустым словом сокровенную надежду, и получишь пулю в лоб.
И начнется Гражданская война.


Статья Александра Рохлина «Конармия и я» была опубликована в журнале «Русский пионер» №26.