Классный журнал

Геннадий
Швец

Кара Икара

Я хочу рассказать вам о прыгунах в высоту.

Они состоят в тайном родстве с Икаром, который парил над землей, прикрепив с помощью воска крылышки к спине. Но если вспомнить окончание мифа об Икаре, то ведь он упал с небес: взлетел слишком близко к солнцу, и оно растопило воск.
Многие прыгуны-высотники повторили судьбу Икара.

Первый советский рекордсмен мира Юрий Степанов (216 см) повесился на чердаке. Непобедимый, так никем и не побежденный Валерий Брумель, шесть раз бивший рекорды мира и побеждавший на Олимпийских играх, в 23 года попал в дорожную аварию и так и не смог приспособиться к земной жизни, ушел из нее слишком рано. Мировой рекордсмен Владимир Ященко (234 и 235) спалил себя водкой и умер совсем молодым. Чемпион Европы Валентин Гаврилов недотянул до 50 лет. Рекордсмен Европы Валерий Середа не выжил в борьбе с тяготами быта. Участник Олимпийских игр Алексей Демянюк убит в драке. Чемпионы Европы в закрытых помещениях Сергей Моспанов и Анатолий Мороз нашли утешение, а потом и упокоение в бутылке. Почему все они умерли в возрасте намного ниже среднестатистической планки? Не смогли жить без высоты? Расплата за дерзость, вернее за дерзновенность: вы стремились в небо, вот и пожалуйте молодыми на Небеса?..

У них много общего, они и есть иная общность, особое, спаянное племя, альпинистская связка первовосходителей. Я много раз наблюдал такую картину: в секторе остается один прыгун, он победил, идет на рекорд, а проигравшие соперники болеют за него. У них есть одна общая отрицательная черта: они не очень-то патриоты, они в большей степени космополиты. Обычно на Олимпийских играх, на международных турнирах дружеские компании формируются по принадлежности к своим странам, а прыгунов в высоту объединяет причастность именно к высоте, они дружат каждый с каждым, превознося друг друга. В 1987-м в Риме во время чемпионата мира Международная федерация легкой атлетики устроила прием в честь великих атлетов всех времен и народов. Среди приглашенных были Валерий Брумель и Дик Фосбери — тот самый, который изобрел инопланетный стиль прыжка фосбери-флоп. Я там тоже был (как журналист), мед-пиво пил на фуршетах и однажды спросил у Фосбери, как он додумался до этого своего фантастического трюка. Дик улыбнулся и объяснил очень доходчиво: ткнул пальцем вверх. Я и сам догадывался, что изобрести этот невозможный с точки зрения биомеханики прыжок можно только по подсказке с небес, это приблизительно то же самое, что крылья Икара. А потом Фосбери обратился ко мне с просьбой, суть которой я понял только с помощью переводчика. Дик всю жизнь мечтал встать на колени перед Брумелем и попросил меня посодействовать в осуществлении. Я изложил идею Валере, тот запротестовал: еще неизвестно, кто перед кем должен становиться на колени — Дик перед ним или он перед Диком, и предложил альтернативу коленопреклонениям: втроем опорожнить бутылку «Столичной» в гостиничном номере. Мы так и поступили, Валера откупорил родимую, а Дик достал из кармана необычные шнурки для обуви — резиновые, очень удобные, нервущиеся, и сказал, что их как-то по-особому нужно вдевать в тапочки. Объясняя премудрость, американец опустился на колени перед Валерой и начал расшнуровывать его кроссовки… Брумель не сразу понял хитрость, а препятствовать было уже поздно. Я глядел на двух моих богов и вдруг заплакал. Вряд ли это были обыкновенные пьяные слезы, потому что 0,5 «Столичной» на троих — это разминочная высота.

Прошло время, и мне был дан еще один друг из племени Икара — Рудольф Поварницын. Сначала я дружил с его тренером Владимиром Кибой, с которым мы брали одинаковые высоты, а  потом он пошел резко вверх, но продержался на гребне недолго и начал тренировать своего юного дружка Рудика. Не в обиду Кибе будет сказано, но ему дико повезло: Поварницына взялся бы тренировать даже какой-нибудь учитель скрипичной музыки, не отличающий прыжки в высоту от борьбы сумо. Боженька наделил Рудольфа атлетическими талантами в избытке: рост 201, вес 65 кг, сила — как у десятиборца. Но по той же непонятной логике Рудику было плевать на свои таланты, на тренировке он предпочитал для разминки поиграть в баскетбольчик, а потом тихо слинять в раздевалку. И все-таки установил свой мировой рекорд в то время, когда казалось, что тема уже закрыта: высота 240 долго была заколдованной. Но все равно Поварницын оставался несгибаемым пофигистом, дороже компании ему ничего не было. В силу этого главного свойства своей натуры он на Олимпиаде в Сеуле чуть не попал под дисквалификацию. В предварительных соревнованиях требовалось взять высоту 226, чтобы через день продолжить борьбу за медали. В правилах есть оговорка: если никто не справится с квалификационным нормативом, то к основным соревнованиям допускаются двенадцать сильнейших участников, преодолевших предыдущие высоты. Получилось так, что четырнадцать человек из тридцати взяли 224. Судьи установили 226. Рудольф оглядел оставшуюся ватагу: все четырнадцать — его любимые друзья, жаль, если двое отсеются, не повезти может любому. Он подошел к шведу Патрику Шобергу, экс-рекордсмену мира: «Никто из нас не должен брать 226, тогда в финал допустят всех — четырнадцать человек». Патрик подозвал поляка Яцека Вшолу, втроем они посоветовались, утвердились в правильности такой трактовки правил и оперативно обработали всех соперников. Первая попытка: Поварницын разбегается и пролетает под планкой. Шоберг — то же самое. Чжуньхуа — неудача, Яцек Вшола — мимо… Ни один из четырнадцати не взял 226 с первой попытки, а личные рекорды у всех — под 240. Я сидел в ложе прессы очень близко к прыжковому сектору, наблюдал этот спектакль и думал: только высотники на такое способны. Штангисты, например, ни за что бы не объединились, потому что они как-то каждый сам по себе. И боксеры бы вряд ли договорились, потому что отношения между ними слегка кровопролитные в силу известных обстоятельств. Вторая попытка: картина та же, ни единого удачного прыжка. Судьи впали в панику, не зная, как реагировать. Пауза возникла в соревнованиях высотников. На сектор вышли олимпийские боссы, заподозрили бунт на корабле, начали спешное расследование. Поварницын выступил адвокатом за всех: а вы, граждане судьи, сами попробуйте перепрыгнуть 226, это же очень высоко, почти футбольные ворота. Строгий дядя из МОК дал указание: всем прыгать всерьез, с полной самоотдачей, иначе зачинщиков накажут. Третья попытка: showmustgo, все ныряют под планку. Решение принимал сам Хуан Антонио Самаранч: допустить в финал четырнадцать человек.

После этого основные соревнования не казались такими уж основными. Основное состоялось раньше: четырнадцать человек из разных стран чувствовали себя победителями, такого больше не было на Олимпиадах. Рудольф в финале взял 236 и получил бронзу, разделил с Патриком третье место. А если бы не растратил нервную энергию на организацию заговора, то мог бы стать олимпийским чемпионом. Но чего стоит «золото» по сравнению с дружбой, тем более что «золото» досталось своему, Гене Авдеенко.

Там, в Сеуле, Поварницын отличился еще раз и тоже на грани фола и подвига. Церемония закрытия Игр всегда проходит менее пафосно, чем церемония открытия. Спортсмены выходят на парад не делегациями, а общей разношерстной толпой. Пока звучат торжественные спичи и самовыражаются мегазвезды шоу-бизнеса, на поле царит карнавал, олимпийцы носятся туда-сюда, фотографируются в обнимку, меняются майками, кепками, адресами, сердцами. Строгой шеренгой стоят лишь красивые кореянки, держащие стандартные флаги стран-участниц. Поварницын подбежал к одной такой девушке, исполняющей роль знаменосца СССР, и попросил у нее на минутку наш флаг — сфотографироваться. Дисциплинированная кореянка сопротивлялась, но Рудик уломал ее, схватил флаг, передал олимпийскому чемпиону Владимиру Сальникову, посадил его себе на шею, и они унеслись в массы. Получилось так, что над полем реял в тот вечер только один флаг — СССР. За нашим тандемом гонялись и красивая кореянка, и несколько секьюрити, на виповской трибуне негодовал главный спортивный начальник страны Марат Грамов, грозя лишить Сальникова и Поварницына долларовых премий за олимпийские медали. В какой-то момент Рудольф понял, что его вот-вот настигнут, быстро сложил флаг и спрятал его под майку. Поступил, как юный пионер, совершающий довольно популярный подвиг, или как последний воин разбитой армии…
Армия действительно вскоре оказалась разбитой. Больше советский флаг не появлялся на Олимпийских играх. Через четыре года в Барселоне спортсмены бывшего СССР шли на параде открытия под белым знаменем. Правда, напоследок уже не существующий Союз всем надрал задницу, в том числе и американцам, они проиграли нам по всем медалям.
 Поварницын начинал высотную карьеру в российском городке Воткинске, потом переехал в Киев. Когда Союз стал распадаться, Рудольф хотел как-то по-своему воспрепятствовать этому процессу: осенью 91-го вместе со своим тренером Владимиром Кибой и с другом Александром Пашиным он устроил турнир «Акция дружбы» в Севастополе, и даже не в самом городе, а на палубе авианосца «Москва», стоявшего на рейде. Это было сюрреалистическое действо: прыжки в высоту и прыжки с шестом на фоне военно-морской мощи распадающейся империи, телевизионщики съехались со всего мира. Традиционным турнир не стал — помешала политика, да и авианосец, подобно СССР, был порезан на куски и сдан в утиль.

В начале новой исторической эпохи я часто виделся с Поварницыным в Москве, в Киеве, еще где-то. Однажды Рудик даже подарил мне свой «Мерседес», не новый, но вполне терпимый. Широкий жест отчасти объяснялся двумя причинами: во-первых, Рудольф ударился в бизнес и быстро преуспел, а во-вторых, в Москву собирался приехать Патрик Шоберг и требовалось принять его на должном уровне, эта честь доверялась мне. Шоберг — личность фантасмагорическая, ни в каких нормальных параметрах не помещающаяся. Он похож на Рудика как брат-близнец во всем, только не брюнет, а блондин. У него были романы с топ-моделями, с теннисными дивами, а в Москву он ехал, чтобы жениться на русской девушке Лене. Но матримониальным намерениям не суждено было осуществиться, хотя я водил Патрика и Лену в церковь Живоначальной Троицы на Воробьевых горах: считается, что совместное посещение этого храма влюбленной парой непременно приведет ее к алтарю. Патрика пленила Москва начала 90-х, переполненная неадекватными персонажами, он без моего особого посредничества знакомился с нарождающимся гламуром, с криминалитетом, с истеблишментом. Но в какой-то момент вдруг стремительно загрустил. Я спросил, в чем дело. Он сказал, что ему снятся прыжки в высоту и с этим ничего невозможно поделать. Возвращаться из таких снов на землю не очень хочется.

Лет на десять я потерял Рудольфа из виду. Изредка до меня долетали слухи, что он захандрил, плюнул на все, в том числе на свой бизнес. Иногда мне передавали от него приветы, но и эта связь постепенно оборвалась. Еще через время я от кого-то услышал, что Рудик совсем плох — серьезно болен и серьезно беден. Я подумал: вот оно, проклятье звездных высот, настигшее вслед за другими и Рудика. Попытался разыскать его по телефону, расспрашивал общих друзей — безрезультатно.

Он сам нашелся. Голос в трубке был тот же: смеющийся, с большими тональными перепадами. Побожусь, я был неподдельно счастлив! Он сразу сообщил мне, что есть хорошие новости. Да лучшая из всех новостей состоит в том, что Рудик звонит мне с этого света, хотя и с потусторонней Украины. Через неделю он встречал меня в Киеве. Рудольф был тот же: высокий и звонкий, изысканно одетый, ехал на красный, безудержно изливал чувства и мысли, смеялся над всем и вся и над собой. Еще хорошие новости: он бросил пить и курить, а его двенадцатилетний сын играет в баскетбол и подает чемпионские надежды. А был период — мрак. Рудольф стоял (точнее, лежал) не просто на обочине, а уже на последней черте, за которой тишина и неизвестность. Но выполз, выпрыгнул. Каким чудом? Чудом молитвы, ничем иным. Нет, еще, конечно, и дружба спасла, Саша Пашинин всегда был рядом, они сначала рассорились, потом опять сошлись. Я думаю, что это, быть может, лучшие лекарства — молитва и мужская дружба, которой мужчинам всегда не хватает сильнее, чем любви. И еще я подумал, что, возможно, Рудольф что-то переломил в печальной традиции пополнения списка Икара, своей личной удачной попыткой внес благую поправку в общую судьбу. Нынешние прыгуны в самом деле живут немножко иначе, не загуливают, меньше куролесят, берегут здоровье.

Основная хорошая новость заключалась в том, что Поварницын, Киба и Пашинин хотят снова провести в Севастополе соревнования с хорошим названием «Планка дружбы». Хватит делить Севастополь, пусть он соединяет, а не разделяет. Мы сходили в Олимпийский комитет Украины к его президенту Сергею Бубке, к украинскому члену МОК Валерию Борзову, встречались с другими деятелями украинского спорта. Все были «за» — за турнир, за «Планку дружбы», за то, чтобы прыгуны России и Украины поднимали эту планку как можно выше. Только с одной оговоркой: давайте будем как-то подальше от политики (при слове «политика» все лица скисают). Рудольф сказал мне, что в Севастополь обязательно приедут и Шоберг из Стокгольма, и Сотомайор из Гаваны, и Авдеенко из Белоруссии, и Паклин из Киргизии, и Стоунз из Штатов, можно вообще собрать тех четырнадцать человек, которые учудили представление в Сеуле. Но прыгать они, конечно, не будут, пусть это делают молодые.

А где тот флаг, Рудик? Это же теперь реликвия и раритет, он дорого и дорогого стоит. Был момент, Поварницын хотел его продать, требовались немалые деньги на лечение, и покупатели нашлись. Но в какие-то казавшиеся предпоследними дни Рудольф вытащил флаг СССР из шкафа, напоследок обернулся им, как это обычно делают чемпионы в час триумфа. И подумал: всегда в запасе есть еще одна попытка, самая последняя, еще одна, и надо ее использовать, даже если судьи говорят, что по правилам никакие дополнительные попытки не положены. С судьями можно не согласиться, если хорошо попросить Высшего Судью.

Он устанавливает все окончательные правила.

Статья Геннадия Швеца "Кара Икара" была опубликована в журнале "Русский пионер" №3.