Классный журнал

Эти золотые для интернета две недели, пока классики были с нами, сплотили вокруг великой четверки цвет Фейсбука. Ruspioner.ru дает возможность насладиться их лучшими постами. И даже некоторыми сохранившимися каментами.

Надо сказать, виртуальные рукописи горели неравномерно. Почти не осталось Толстого, немного Достоевского и Гоголя. Лучше всех сохранился Пушкин — и это правильно! Солнце, оно и в социальной сети солнце. Сразу спешим обрадовать: в ближайшее время Ruspioner.ru опубликует всего Пушкина, полное собрание его фейсбучных сочинений.

Меморандум протестующих классиков, подписанный именами Пушкина, Гоголя, Толстого и Достоевского, читайте на Ruspioner.ru

ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ

Дневник писателя. Лесное братство

Не лесные братья, но лесное братство — русские. Еще царь Александр сказал: возьму топор, отпущу бороду и уйду к мужикам в лес, но Наполеону не сдамся! Куда теперь царю податься? Где народу партизанить, выживать, копить силы? Дубравы угорели, а то малое, что спаслось, — дорубается в жертвоприносительных Химках. А ведь русский человек — потаенный, утробный, сокрытый. Ему беззащитность, оголенность — смерть. Он на лучшее способен только под сенью, в тени, кто в лес, кто по дрова. Переселение народов неизбежно: бразильянец Веллинтон — в сборную России, а русские — в сельвы Амазонки, последний тайный уголок, где русский дух еще вопрянет.

НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ-ЯНОВСКИЙ

Слушая Цоя

Слушал весь день Цоя. Трудно мне мириться, к чему пришла российская поэзия — оттолкнувшись от Державина и Жуковского, воспарив Пушкиным, продлившись Тютчевым, Мандельштамом, Есениным. Мог бы сказать, что противится душа Цою, — но не могу. Есть в его поэзии страдание; а значит есть жизнь — другая, невидная, в которую заглянуть может только поэт. Низкие слова, но горние чувства; и даже в нескольких местах прослезился. Но что и говорить, принять этого не могу. Вижу страдания и талант человека, но Божьего позволения не различаю. Без Божьего дозволения сейчас поэты выходят на путь этот — святой и горестный.

Слушал весь день Цоя. И радовался: была, была другая жизнь, другая поэзия — без музыки. И слава Богу.

Бойкое молоко

Никак не могу найти лад с самим собой. Люблю я молоко. Я люблю молоко утром, еще до кофе, до первой горячей утренней плюшки своей; люблю молоко прохладным, но не холодным — никогда не ставлю его в холодильник — даже в смутное время нынешней жары я не ставил молоко в рефрижератор, а искал хорошую, плотную тень. И там оставлял пакеты с 7% молоком. И утром находил их совершенно в том состоянии, как я люблю.

И наливаю я это волшебное молоко в фаянсовую миску, палевую, такую рукодельную, кривоватую — такие делают на российских заводах (упаси Бог использовать китайские плошки — они ровные, белые, неживые). А после любимый мой момент, с этого момента начинается почти любой Божий день мой — я пью это молоко. Часть его большая убегает по усам прямо на ночную сорочку, но что положено, попадает в рот. Я делаю всего три-четыре добрых глотка, отираю рукавом ночной рубашки рот, ставлю миску на край стола и без сил валюсь в постель. Еще полчаса до кофе обязательно даю себе.

Вот так я люблю молоко.

Но несмотря на это, смутила меня история с молокозаводчиком Василием Бойко. Не пристало человеку, который дарует людям такую важную, такую мощную и жизнеутверждающую жидкость, субстанцию жизнетворную, не пристало ему загонять работников своих в Храм Божий.

Произвела впечатление на меня эта история. Пастырем хочет быть Бойко — но горе такому пастуху… Тут можно было бы пространно рассуждать о том, как надо приходить к Богу, как правильно убояться его, но вынужден сказать главное. Все страхи мои по молоку. Не терпит производство молока никакого насилия; да и верность Господу Нашему, да и Иисусу тоже ни к чему такая верность молока.

Лишнее это все, ненужное. Пусть бы все было, как всегда — в молочных заводах. Скиснуть оно может от излишней духовности.

АЛЕКСАНДР ПУШКИН

Телеграмма Зурабу Церетели

Вчера были с Натали на балу у градоначальника. Г-жа Батурина Е. Н., она же шпионка двойная, Мата Хари, в угаре мазурочно-полонезном, записочки резко перепутала. Хотела она, видно, Гоголю, счастливцу, томление сердца своего излить — и что же? Передала мне, по оплошности, телеграмму от Зураба Церетели на имя губернатора, Б. В. Громова.

З. Ц. предлагает свои услуги по восстановлению в его, церетелевском стиле, уничтоженные лесным пожаром детские площадки в Московской губернии. Я так напугался, что немедля отбил ответ:

Вы в уме ли, Церетели?!
Не сгорели карусели!!!
И качели уцелели!!!

А. Пушкин

И пусть кто-нибудь варакнет, что я не чадолюбив! Николай Васильич, свет мой немеркнущий, подтверди!


ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ

Зачем космос?

Сейчас, когда по случаю очередного юбилея их полета, вспомнили поневоле героических собак, Белку и Стрелку, выскажусь и я про космос, пора.

Зачем Россия так туда стремится, не как все, ровно, но с каким-то даже особым бешенством особым, с придыханием? Уж как стартовали — не спросясь, почти не целясь — и трос гудел, и брились на весу, и дрожь была в отсеках и генсеках. Возносились выше, и выше, и выше, а заземлялись внезапно, на мальгашей, на спящий Уч-Кудук. И ведь ну совсем никакой видимой выгоды, никакого смысла — зато катали щедро, всех, и лаек, и амеб, и нелетучую Монголию. Оказывается, для счастья нации немного нужно... Всего лишь космос! Так ведь с родной-то землей, с почвой этой заскорузлой — возиться надо, копаться, а тут – откинул мачты, и ушел в безответственную пустоту. Не затем-то калужанин Циалковский изобретал свою ракету, чтоб исчезнуть отсюда — туда, где некому осмеять глухоту его, велосипед с восьмеркой, штаны, дырявые от реактивов? У всех русских космистов, у землененавистников был повод предпочесть небеса. Библиотечный наш Сократ, мой наставник Николай Федоров буквально переживал незаконное свое рождение, комплексовал. Владимир Соловьев — тот в припадках валил на сельских кладбищах кресты, плясал на могилках.

И вот дети Чернышевского и прочих мечтателей расплодили утопию на весь универсум.

Грезы Циолковского — это какой-то новый, наукообразный вид бесовства. Во-первых, человек у него вошь, недоносок, пока из него не вылупится совершенный атом, его в том совершенство, что питается светом, а кал и мочевину не выделяет, но внутренним поедом пускает в оборот. Во-вторых, если колонизаторам вселенной попадется недоразвишийся, уродливый мир, то имеют право безболезненно ликвидировать его, заменив своим, совершенным миром. В-третьих, смерть лучше жизни — на том основании, что жизнь конечна, а смерть навсегда. И дразнить никто не будет.

Вот и несет и тянет туда Россию — пер аструм. Поле русское ограничено, возделывать надобно. А небеса безмерны, всегда найдется оскорбленному чувству уголок. Там все позволено.

Но, впрочем, Белка и Стрелка ничуть не виноваты, что были первыми.

Дневник писателя. Из-под земли достали

Опять проснулась страсть во мне игроцкая — ночью прочесал весь центр в тщетных поисках игорных заведений, отчаянно остановился возле Пушкина, с мыслею «в Висбаден, утром же!». Как вдруг подходит ко мне чрезвычайно учтивый молодой человек, одетый чистенько, по моде выпускников MBA, и спрашивает: «А не желаете ли в очко-с, Федор Михайлович?» Видя мою оторопелость в связи с некоторой двусмысленностью пропозиции, человек торопливо объяснился: «Далеко ходить не надо, тут все условия для игры!» И пальцем тычет куда-то под ноги. Ну что ж, через тайную дверцу проникаем на станцию «Пушкинская», спускаемся по обесточенному в эту пору эскалатору, и видим… платформа сияет, шумит, как не в каждый час-пик бывает! Стоят столы, зеленым сукном покрытые, нарядная публика понтирует, делает ставки, снимает банки — натурально апофеоз азарта, да еще в романтическом андеграунде!

Мы теперь везде играем, пояснили мне. В фитнес-центрах, в лазаретах, в депо. Ну не в Азов же, ей-Богу, летать! Так даже веселее, что без лецензии, да и текила ночью из-под полы (спасибо градоначальнику!) как эликсир молодости пьется!

Надо ли говорить, что и получаса не прошло, как проиграл я всю наличность, все чеки дорожные и уже, по старой привычке, играл в долг, в счет гонораров за будущий роман, который завтра же начну. Роман будет сразу же обо всем, панорамный, грандиозный, рабочее название «Да и Нет». Там выскажусь окончательно! Думаю, ко дню какого-нибудь города управимся с Анной Григорьевной, нам не привыкать…

НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ

Конквистадор Батурина

Продвинулась Россия-матушка вперед, шагнула широко, размашисто, увесисто. Вот раньше кто страх наводил на чиновников и люд поменьше — городничий. А нынче и городничий хорош, а супруга его еще хлеще выдалась. И уже не только своих бьет, чтобы чужие боялись, а и за чужих принялась! Как же это надо постараться, исхитриться; какое безрассудное мужество надо иметь даме прекрасной во всех отношениях, чтобы напасть в пределах Москвы и на Индию, и на Кубу, на Китай, прости Господи, да и еще на несколько заморских стран. Жена городничего прямо как конквистадор ведет себя, аннексирует, не выходя далеко за МКАД. Какова! Поощрить бы такое рвение, такое приращение земли Русской за счет иноверцев. А у нее последнее хотят отобрать.

Надеюсь на ее супруга, в котором вижу оплот. Думаю, отстоит. Своих дам надо поощрять, давать им надо порезвиться на земельных участках — потому как дама любому кадастровому кодексу только украшение и отдохновение сердца.

А то и отправить любезную Елену Николаевну на корабле вдаль — присоединять земли Китая, да Гвинеи, да Таиланда и прочих натурально. Ее харизмы хватит с избытком, без сомнения.

Уничтожение триумфа и триумф поэта

Решили закрыть Триумфальную площадь в Москве... После всех пожаров и испытаний; после того, как столичные жители сплотились вокруг своего чадного, прожаренного, как бок семинедельного поросенка, прокопченного, приправленного самодельной ядреной горчичкой города. Во время дымов я гулял я по московским бульварам, подглядывал изменившиеся обычаи москвичей. Особенно радовался маскам — истинный маскерад, карнавал — немногочисленный, но торжественный и торжествующий. Люди входили в дым и выходили из оного — как из пены: прочищенные, почти античные боги.

Вот и думал я, что многое поменяется по этом столичном бедствии, что триумфом выпутавшейся из дыма и зноя Москвы станет обновленная площадь триумфа; что образумятся власти и пустят сюда и доноров, и борцов за демократическую волю…

Многие думают, что я вдали от баталий политических; что трусоват и аморфен, чтобы встать в шеренгу и проскандировать свободное слово. Так ведь нет. Мало кто знает, что обычно 31 числа я бываю там. Конечно, в отдалении, конечно без аккредитаций — но сочувствую всем сердцем. Когда забирали в кутузку зачинщиков, сердце и кулаки мои сжимались с неподдельной гражданской болью! Так я люблю демократию, особенно ее американский вариант — свободный, но богопослушный.

А теперь ее закрывают, площадь Триумфальную. Какая подлость, малодушие. И это настоящее бегство — градоначальник бежит: в отпуск, в небытие. Он не вернется — в хорошем, не кровожадном смысле. Его дни на московском развидневшемся небосклоне сочтены. Но у нас не будет площади триумфа — только парковки, вавилонской башней, уходящие в аид.

Обещали памятник поэту оставить — не будет там памятника, поэт уйдет; оживет, плюнет и шагнет к нам, на бульвары.

Из каментов…

Отменный выбор! Там, где я родился и провел детство, не водилось лисичек. А перебравшись в Петербург, попробовал в первый раз — и обомлел: до чего вкусно. И знаете что? Первые мои лисички были как раз на сметане! Только подавали их не с картофелем, а добавкой гарнира к пулярде в шампанском. Такой интересный контраст — среднерусских лисичек и французского рецепта — был в моде в 20–30-х годах. Ужинал я у своих дальних родственников по отцу, тоже Яновских. Первой переменой был отменный бульон из той самой пулярки (а может и не той же, но крепчайший, ароматнейший). Закуски наши, малоросские: огурчики, капуста с маслицем, паштет гусиной печени, пирожки с гусятиной, картошкой, холодные вареники с вишней. И наливки! Создатель, какие это были наливки: легчайшие, с искрой, густые как мед — разнообразные...


АЛЕКСАНДР ПУШКИН

О метеорологических катаклизмах

Сколь переменчивы погоды —
Нам не прискучило роптать…
Когда ж, великие народы,
Как Ломоносов правил оды,
Мы ими сможем управлять?!

Жуковский говорил о Боге:
«Он в дым Москвы себя облек».*
Так, стало быть, лишь только в смоге,
Язычники, вам виден Бог?

*В. Жуковский. «Певец в Кремле»

***

ЮКОС

O ЮКОСе читаю я —
Как он взлелеян был оплошно…
И мне становится, друзья,
И ходорковочно, и тошно…

***

Гоголю: лучшее — враг хорошего

Кто из нас хороший писатель, а кто лучший, ты сейчас, Коля, узнаешь. К учению ты не зело способен был, по три года в одном классе сиживал, да и Бог с тобой. Я тебе по-свойски, по-эзоповски объясню. Слушай притчу.

Никто так не умел сердить Сумарокова, как Барков. Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал, пришел однажды к Сумарокову. «Сумароков великий человек, Сумароков первый русский стихотворец!» — сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: «Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец — я, второй Ломоносов, а ты только что третий». Сумароков чуть его не зарезал!!!

А теперь сделай, братец, замену: вместо Сумарокова подставь Пушкина, вместо Баркова — себя, а вместо Ломоносова — каторжника своего беглого.

Усвоил ли урок хоть теперь?!

***

19.08.10. Путч

А я думал, совсем уж забыли вы, господа, что сегодня — годовщина первого путча российского. Я только две даты в голове и держу (сами задержались как-то): 19 октября и 19 августа.

Что путч один, что путч другой,
Россию пучит не впервой —
Таков уж организм!

Все канет в Стикс иль Ахеронт…
Кому-то ратный выпал фронт,
А нам — метеоризм.

***

Поход Пушкина на Кремль, или Встреча президента с творческой интеллигенцией

Вот, нацепив колпак Петрушкин
И нарумянив шелк ланит,
Сам молодой бесенок, Пушкин,
С мосье Медведевым сидит.

Не удостаивая взглядом,
Набивши косячок травой,
К Медведеву сел резко задом…
Hélas, Лжедмитрий удалой!

***

Как Пушкин отбил у Гоголя русскую шпионку Анну Чапмен

Нас было четверо в стране:
Толстой знал азбуку исправно,
Жрал сало Nicolas забавно,
А Федор, в жуткой тишине,
Творенье Маркса, «Капитал»,
Коварным картам доверял.

На руль склонившись, граф наш умный
В молчанье правил грузный челн;
А я — желаньем Анны полн, —
Пловцам я пел... Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный...

То Гоголь, наш вампир печальный,
Насильник плюшек сериальный,
Ревнивец сей маниакальный —
Забил в штурвал свой огурец.
И челну наступил крандец.

Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Хард-рок по-прежнему пою —
И Анну рыжую мою
Люблю на солнце под скалою!

Пикантная дама

Леди Анна Чапмен, Федор Достоевский и Николай Гоголь

Как и все шпионки с большим стажем, леди Чапмен страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою.

Анна сидела вся розовая, сливочная, слегка шевеля полными чувственными губами. В глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание знаменитой шпионки происходило не от ее воли, но по действию скрытого гальванизма.

Вдруг это простецкое, насильственно огламуренное лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед Анной стоял Достоевский.

— Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! — сказал он внятным и тихим голосом. — Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости.

Анна молча смотрела на него и, казалось, его не слыхала. Федор вообразил, что она высокомерна, и громче, над самым ее ухом, повторил ей то же самое. Шпионка молчала по-прежнему.

— Вы можете, — продолжал Федор, — составить счастие моей жизни, и оно ничего не будет вам стоить: я знаю, что вы можете отказаться от слова, данного Гоголю.

Достоевский остановился. Леди Чапмен, казалось, поняла, чего от нее требовали; казалось, она искала слов для своего ответа.

— Это была шутка, — сказала она наконец, — клянусь вам! это была шутка!

— Этим нечего шутить, — довольно сердито возразил Достоевский.

Леди Чапмен видимо смутилась. Черты ее изобразили сильное движение души, но она скоро впала в прежнюю светскую бесчувственность.

— Можете ли вы, — продолжал Достоевский, — дать хотя бы надежду?

Анна молчала; Федор продолжал:

— Для кого вам беречь вашу красоту? Для Гоголя? Моту и вертопраху она не поможет. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не Гоголь; я знаю цену деньгам и женской красоте!

Он остановился и с трепетом ожидал ее ответа. Леди Чапмен молчала; Достоевский стал на колени.

— Если когда-нибудь, — сказал он, — сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас — всем, что ни есть святого в жизни, — не откажите мне в моей просьбе! — Что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором... Подумайте: Гоголь — прохиндей, ветропляс, чернокнижник, одержимый чревобесием; жить ему уж недолго. Подумайте, что счастие человека, меня то есть, находится в ваших руках; что не только я, но дети наши, внуки и правнуки благословят вашу память и будут ее чтить, как святыню...

Анна не отвечала ни слова.

Федор встал.