Классный журнал

Александр Федоров Александр
Федоров

Рубленый Петер

14 октября 2026 17:00
Вроде бы кулинарная рубрика, но речь пойдет о трудностях перевода. О трудностях перевода в те древние времена, когда не было смартфонов и не было искусственного интеллекта, чтобы узнать, как по-немецки будет «свинина». Но автор колонки почетный повар «РП» Александр Федоров прорывается через языковые барьеры к свиному фаршу. Читатели «РП» будут накормлены. 
 Mahlzeit!


 

С Ромой я познакомился в 1987 году, когда родной факультет журналистики МГУ отправил меня на полгода писать диплом и совершенствовать немецкий язык в ГДР.

 

Рому в общежитии в шутку называли «матерью иностранных студентов».

 

Он заботился обо всех новичках, приезжавших в Университет имени Карла Маркса в Лейпциге на полный курс обучения или, как я с однокурсниками, на преддип-ломную практику. Он делал это искренне и совершенно бескорыстно.

 

Общежитие на окраине Лейпцига нам, неизбалованным советским студентам, напоминало ведомственный дом отдыха: две комнаты на четверых, с туалетами и душевой. Первым, кто пришел после коменданта, выдавшего ключи и постельное белье, был темноволосый невысокий и кареглазый худощавый парень, внешне мало похожий на «классического» немца.

 

— Давайте знакомиться. Меня зовут Роланд, — с немного певучим акцентом представился он. — Можно Рома, так вам проще. Я учусь на четвертом курсе журфака и буду рад помочь вам. Обращайтесь, если что.

 

— Вопрос есть, — тут же спохватился мой сосед и однокурсник Игорь. — Я вот из Москвы плитку электрическую привез, чтобы еду готовить, а розетка всего одна. И лампа там настольная. Тройник бы… И лампочки в люстре хотелось бы поменять, а то эти уж очень тускло светят. Ватт на сто бы?..

 

— Придется выбирать, что вам важнее: варить суп или ярко освещать комнату, — начал все так же нараспев объяснять Рома. — В ГДР потребление электроэнергии и воды учитывается счетчиками, и подключить приборы с таким большим расходом у вас не получится. Вам не позволят это сделать специальные устройства…

 

Он запнулся и на секунду задумался, явно подбирая слово.

 

— …предохранители, — наконец закончил он.

 

— Нет проблем, я знаю, как поставить «жучок». — Игорь и в Москве жил в общаге и, похоже, знал тонкости электроснабжения.

 

Слово «жучок» явно смутило Рому, но виду он не подал.

 

— Не советую вам делать что-то, не предусмотренное правилами общежития. — В голосе его послышался металл. — Такое серьезное нарушение пожарной безопасности грозит отчислением из университета. Могут отправить обратно в Союз.

 

Рома говорил по-русски фантастически хорошо. Несколько лет спустя, когда я брал интервью у доживающих свой век стариков из русских послереволюционных эмигрантов, все время вспоминал Рому. У него была примерно такая же «правильная» конструкция построения предложений и такой же достаточно изысканный словарный запас. Иногда, словно демонстрируя собеседнику свои возможности («Я и это знаю»), он мог вставить в свою фразу что-то типа «да пофигу» или «это ж беспредел» и даже ругнуться матом, но из его уст это звучало очень неестественно. Да и может ли быть естественно ругаться русским матом с немецким акцентом?

 

Граждане ГДР в большинстве своем говорили по-русски из рук вон плохо. В отличие от болгар, словаков, чехов или поляков, которым русский в силу общих языковых славянских корней давался плюс-минус легко, немцы конкретно мучились. И это несмотря на то, что в общей сложности многие граждане ГДР изучали русский 8–10 лет: минимум пять лет в школе как первый иностранный и четыре-пять лет потом в институте. Но, как и в СССР, преподавали в ГДР иностранный язык часто формально, а практиковаться на нем было почти негде, да и не с кем. Группа советских войск в Германии сидела по своим казармам, работники советского посольства и консульств общались с немцами «наверху», а туристы из СССР передвигались по стране на автобусах исключительно группами и с русскоговорящими гидами. Амбициозные интеллектуалы вроде Ангелы Меркель (она, кстати, училась в «моем» Университете имени Карла Маркса) и Петера Линдеманна (тот родился в Лейпциге и вырос в Шверине), которые неплохо владеют русским, были, как и Рома, исключением из правил.

 

При этом у нас — советских студентов-практикантов, начавших изучать немецкий на первом курсе журфака в Моск-ве, — в знаниях, в общем, тоже были большие пробелы. Практически отсутствовал «бытовой» словарный запас. За четыре «академических» года меня научили делать неплохие доклады на политические и профессиональные темы. В лингафонном кабинете, сидя в наушниках над катушечным магнитофоном, я часами оттачивал фонетику. Стремился к «северогерманскому» произношению. Я мог непринужденно поддержать дискуссию о притеснениях в отношении коммунистической партии в ФРГ, рассказать о решениях последнего пленума Социалистической единой партии Германии (это был аналог нашей КПСС в ГДР), расспросить собеседника, что он думает о размещении американских ракет средней дальности на базе Рамштайн, и порассуждать о том, что «с немецкой земли никогда больше не должна исходить угроза миру». После курса на родной военной кафедре я даже мог сносно допросить пленного…

 

Но в первый же день я впал в легкий ступор, когда понял, что надо попросить коменданта выдать нам ведро, совок, тряпку и швабру для мытья полов. Я просто не знал половины этих слов. А еще нам надо было купить веревку для сушки белья в ванную, полотенце для посуды и что-то поесть. Замечу, что никаких смартфонов и электронных переводчиков тогда даже в арсенале ЦРУ и КГБ не было. Я взял под мышку самый маленький из имевшихся у нас увесистых бумажных русско-немецких словарей и пошел в ближайший универсам.

 

Система продажи продуктов и промтоваров была в ГДР смешанной. То есть часть товаров, типа бутылок с пивом и лимонадом, коробок с макаронами и упаковок с сахаром и солью, стояла в открытом доступе на полках в зале. В тележку также можно было положить и оплатить потом на кассе консервы и сладости. А вот хлеб, сыр, мясо и колбасы взвешивали и отпускали в специальных отделах продавщицы.

 

Это была почти катастрофа. Хлеб пяти или шести видов, колбаса нескольких сортов, ветчина, мясо, фарш, круги сыра и блоки сливочного масла лежали за их спинами неподписанными и без опознавательных знаков. Я судорожно лис-тал словарь и не находил в нем многих нужных слов. Ведь если сказать «хочу колбасу», надо уточнить, какую именно. И так — со всеми продуктами!

 

Дождавшись, пока в молочном отделе покупательница взяла себе что-то наподобие куска голландского сыра граммов на двести, кулек мягкого творога и брикет масла, я подскочил к прилавку и выпалил на немецком то, что знал: «Мне то же самое, пожалуйста».

 

Сработало. Вопрос с сыром я закрыл.

 

Пиво, сахар и макароны взял.

 

С колбасой и мясом было посложнее. Как назло, никто из покупателей ничего такого, чего бы мне хотелось, не заказывал. Одна тетенька брала говяжьи кости. Явно для какой-то немецкой овчарки. Вторая выбирала свиную ногу — ну куда мне нога с копытами? Наконец к прилавку подошел мужик и произнес: «Двести пятьдесят граммов Salami!» Ну конечно, салями! Слово, милое сердцу практически каждого советского человека (в СССР с колбасой тогда было непросто), звучит одинаково на русском и на немецком.

 

А еще над прилавком на ниточках висело написанное на меловой доске объявление, что сегодня тут специальное предложение — Schweinekotellet. «Салями и сыр на завтрак, свиные котлеты на ужин, отлично! — мысленно восторжествовал я. — Пожарим на плитке Игоря, сковородка у нас есть».

 

Я попросил двести граммов салями и четыре штуки Schweinekotellet.

Продавщица сначала аккуратно нарезала на специальной машинке лоснящуюся колбасу, а потом, к моему удивлению, начала класть на весы один за другим увесистые куски свинины на костях. Получалось уже больше килограмма.

 

— Простите, это что? — удивился я.

 

— Как что? — ответила вопросом на вопрос она. — То, что вы просили. Салями и четыре штуки Schweinekotellet.

 

То, что она говорила, я понимал с большим трудом. В Москве нас обучали «стерильному», классическому немецкому языку с соответствующим произношением. В Лейпциге, самом большом городе Саксонии, практически все жители говорили на отчаянном диалекте. Привыкнуть к «саксонскому» мне удалось только месяца через два.

 

— Не надо Schweinekotellet, спасибо. — Я понял, что мне пора идти отсюда.

 

Через 15 минут Рома разбирал в нашей комнате мои по-купки.

 

— Так, сыр понятно, колбаса понятно. — Он задумчиво вертел в руках бутылки с пивом. — А кто у вас любитель крепкого пива?

 

— Никто не любитель, а что такое? — спросил я.

 

— Ну, это же Bockbier — самое крепкое в ГДР пиво, — пояснил Рома. — Оно еще немного сладкое. На любителя, в общем.

 

— Я выпью. Попробую заодно. Слушай, Рома, пойдем с нами в магазин, закончим покупки, — взмолился я. — А то мне даже котлеты не продают.

 

— Какие котлеты? Почему не продают? — удивился Рома.

 

— Ну, Schweinekotellet я хотел купить. Не котлеты, что ли?..

 

Рома присвистнул:

— Вот то, что называют «ложный друг переводчика». Звучит похоже на котлеты, но ты попросил продать тебе свиные отбивные. Kotellet — это по-немецки не котлета вовсе, а мясо на косточке.

 

Рома пошел с нами в магазин. Но мой «день позора» на этом не закончился.

 

Пока Роланд с Игорем покупали что-то в продовольственном отделе, я пошел в промтоварный.

 

Надо было купить зубную щетку. Это слово тоже было явно не из политического лексикона, поэтому я быстренько сверился со словарем.

 

— Мне, пожалуйста, одну Zahnbrüste, — попросил я высокую симпатичную девушку-продавщицу в галантерейном отделе. Типичную немку лет двадцати пяти.

 

— Что? — видимо, от крайней степени изумления довольно невежливо переспросила блондинка, но взяла себя в руки. — Как, простите, вы сказали?

 

— Zahnbrüste, — гораздо менее уверенно повторил я и понял, что что-то здесь не так, потому что девушка чуть было под прилавок от смеха не сползла.

 

Из дальнего конца зала шли с полными сумками Рома и Игорь. Они поняли, точнее, услышали, что что-то происходит. Продавщица смеялась уже почти во весь голос.

 

— Ты рассказал немецкой красавице русский анекдот? — спросил меня Игорь.

 

— Нет, — ответил я. — Хотел купить зубную щетку. Попросил Zahnbrüste.

 

В этот момент начал смеяться Рома.

 

— Саша, — почти простонал он и деликатно прикрыл ладошкой смеющийся рот, а потом выдохнул и взял себя в руки. — Дело в том, что ты попросил ее продать тебе… сиськи с зубами. Bürste и Brüste — разница в одну букву. Два похожих слова. Только в первом случае это щетка, а во втором — женские сиськи, можно даже сказать по-русски «буфера».

 

С меня было достаточно.

 

Я понял, что язык Гете и Шиллера теперь надо учить с другой стороны, и для начала попросил Рому общаться со мной только на немецком.

 

— Ну, давай попробуем, — ответил он. — Хотя вряд ли это получится. Я же тогда не смогу объяснять тебе всякие нюансы.

 

И правда, надолго меня не хватило. Трудно заставить себя говорить на чужом языке с тем, кто так хорошо знает твой родной. Я до сих пор не знаю, что подвигло Рому к столь глубокому изучению русского. Родился он в простой восточногерманской неполной семье в приморском городе Ростоке на севере ГДР. О своем отце ничего не рассказывал. Мать, работавшая на фабрике, когда Роланду было десять лет, познакомилась с африканцем, приехавшим в Восточную Германию по каким-то своим революционным делам. Через год у Роланда появилась темнокожая сестра, а новый друг матери уехал к себе в Африку по повстанческим делам так же стремительно, как появился в ГДР.

 

Окончив школу, Рома решил пойти на военную службу и поступил в училище, где готовили офицеров-пограничников. Через пять лет лейтенант Роланд Пфайлер командовал взводом на погранзаставе на границе с ФРГ.

 

Военная карьера развивалась, но не слишком стремительно и успешно: Рома дослужился до старшего лейтенанта, а потом как-то ухитрился уйти на «дембель». Погранвойска в ГДР относились не к министерству госбезопасности, а к Национальной народной армии.

 

В шкафу в общежитии в Лейпциге Рома хранил то, что осталось от службы на заставе: парадный китель с аксельбантами, фуражку с высокой тульей и настоящий офицерский кортик. И даже разрешил нам с Игорем примерить все это. Для фотосессии, так сказать. В старом альбоме у меня до сих пор хранятся эти черно-белые фото, сделанные на пленку ORWO фотоаппаратом Praktica. Из песни слова не выкинешь: форма, конечно, сильно похожа на ту, что была у вермахта, и если бы не зеленая полоска на левом рукаве с вышивкой «Погранвойска ГДР» да кокарда с государственным гербом ГДР на фуражке с молотом и циркулем, то за такие «картинки» сегодня можно было бы поиметь проблемы.

Служба в погранвойсках была не единственной особенностью Ромы, его биографии и его интересов.

 

Уже на первом курсе факультета журналистики, куда он с легкостью поступил как бывший военный, он стал ходить на занятия в международный студенческий танцевальный ансамбль «Солидарность». Свои этнические группы имели африканская, вьетнамская, польская, чешская и другие общины. Рома выбрал советскую. Вместе с ним пять наших девушек-студенток, изучавших германистику на филологическом факультете, отплясывали русские, белорусские и украинские народные танцы. Кавалеров было всего двое: Рома и высокий статный филолог Илья из Москвы, по совместительству секретарь комсомольской организации советских студентов в ГДР.

 

Много лет спустя Илья достиг немалых высот на госслужбе и сегодня является высокопоставленным сотрудником Администрации президента.

 

Кстати, и нынешний президент нашей страны именно в те годы тоже был в Германии и тоже в Саксонии. Только не в Лейпциге, а в Дрездене.

 

Перед новым, 1988 годом мы с Игорем решили устроить праздничный «русский ужин». Отварили картошки, купили маринованной (другой в ГДР не водилось) селедки, огурцов, черного (плюс-минус) хлеба с тмином, добавили в местный «русский салат» яиц, вареной колбасы и майонеза — получился почти оливье. Пригласили Рому. У меня для такого случая были припасены бутылка «Столичной» водки и банка икры, привезенные еще из Москвы.

 

Рома с удовольствием выпивал и закусывал. Ему явно было приятно.

 

— Завтра с меня «немецкий завтрак», — пообещал он. — Приду к вам.

 

Наутро Рома в несколько приемов принес кофейник с дымящимся кофе, бумажный пакет с еще теплыми хрустящими белыми булочками и большие тарелки с едой. На каждую были аккуратно выложены: розовый фарш с углублением вверху, в котором плавало яйцо; мелко порубленный репчатый лук; соль и молотый черный перец.

 

— Это типичный немецкий завтрак, — пояснил Рома. — Так едят в приличных семьях. Здесь, в Саксонии, это блюдо называют «хакепетер», а у нас на севере и в остальной Германии говорят «метт». Надо смешать по вкусу все ингредиенты и намазывать на половинки булочек. Очень сытно. Нас так в детском саду кормили…

 

Мы сделали, как рекомендовал Рома.

 

— Забавное название — «хакепетер», то есть «рубленый Петер». А что за фарш? — поинтересовался я.

 

— Это свинина, — ответил Рома.

 

Мы с Игорем переглянулись и даже перестали жевать. С детства мои мама и бабушка если и готовили свинину, то зажаривали ее до золотистой корочки. И говорили, что говядину еще можно немного не дожарить, а вот свинину и курицу — никогда. Да и из школьного курса анатомии человека я еще помнил всякие страшные картинки с паразитами и чер-вями.

 

— Не бойтесь, — заметил наше смятение Рома. — Эта свинина строго проверяется и контролируется. Фарш приготовили сегодня утром, и если не продадут до вечера, то снимут с продажи.

Было вкусно.
 

…Моя практика завершилась весной 1988 года. Я неплохо выучил немецкий, что потом мне здорово пригодилось в жизни. А диплом, честно говоря, дописал уже в Москве, посидев три дня в Библиотеке иностранной литературы на Яузе. И защитил на «отлично».

 

Через два года не стало ГДР. Была страна — и не стало. Так получилось. Умерла или воссоединилась с западной частью Германии — выбирайте, что вам больше по душе.

 

Окончив университет, Рома устроился на работу репортером в газету родного города. Мы периодически писали друг другу и созванивались. Рома освещал, как идут реформы, строятся дороги, делал интервью с региональными политиками, обещавшими еще большие перемены в объединенной наспех Германии. Нравилось ли ему то, чем он занимался и что происходило вокруг? Пожалуй, не очень.

 

На исходе 1991 года он позвонил мне.

 

— В общем, поздравь меня, я увольняюсь, — радостно сообщил он. — Устраиваюсь на работу на радио в Москве, в немецкую редакцию иновещания. Сможешь меня встретить на вокзале?

 

На Белорусский поезд из Берлина пришел полный. Рома шел по заснеженной платформе с чемоданом в руке и большой сумкой через плечо в толпе наших солдатиков-«дембелей» из ГСВГ — такой же радостный и полный оптимизма.

 

Радио выделило ему в Москве небольшую служебную однушку на улице Вавилова, где мы помогли обустроить ему нехитрый быт.

 

Последние 35 лет Рома живет в Москве. Сейчас работает на телевидении, по-прежнему переводит и редактирует. Из немецкого у него остался паспорт, который он время от времени обновляет в посольстве ФРГ, да знание родного языка. В Германии с той поры он так и не был. Мать давно умерла, следы сестры потерялись. В Мытищах в новом доме купил квартиру, ездит на работу на пригородной электричке и на метро. Недавно выплатил и закрыл ипотеку.

 

Говорит, вполне счастлив.

 

Кто их, немцев, поймет?


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №134. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск"

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
134 «Русский пионер» №134
(Сентябрь ‘2026 — Октябрь 2026)
Тема: искусственный интеллект
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям