Классный журнал

 

Вертолет прошел над озером, над парой грубо сколоченных нежилых срубов, по недоразумению называющихся турбазой, снизился и плавно опустился на заросшую нехоженой травой поляну.

 

Пилот заглушил двигатель, дождался, пока прокрутится винт, просунул голову в салон и подмигнул пассажирам.

 

— Приехали. С вещами на выход.

 

Вертолет был армейским. С пилотом Стас Рогожин сговорился за пять штук и бутылку первача до озера и десять штук без первача обратно. Обратно лететь предстояло через две недели. Вертолетчик божился, что не опоздает.

 

Стас первым спрыгнул в траву. Принял у Сашеньки рюкзак со снаряжением, за ним другой, третий. Баул со снастями. Транспортировочную сумку с надувной лодкой, короб со складным транцем и лодочным мотором, две канистры с бензином. Подал жене руку и помог спуститься.

 

Они познакомились, едва поступили в университет, и со второго курса жили вместе, выхлопотав у завхоза отдельную комнату в общаге. Настоящее имя девушки было Сахаяна, но Стас звал будущую жену Сашей, Сашенькой и Шурочкой с первого дня. Сначала над ним подшучивали: жениться на якутке отваживался далеко не каждый. Потом подшучивать перестали. Сашенька была ладной, дружелюбной, работящей и легкой на подъем. По‑русски выучилась говорить без малейшего акцента, а в походах и загородных вылазках ей равных не было. Тайгу и тундру Сашенька знала, как отцовский улус: легко ориентировалась, читала следы и предсказывала погоду точнее любого метеоролога.

 

Детей Рогожины за семнадцать лет семейной жизни настрогали аж шестерых. С собой, однако, взяли лишь старшего, шестнадцатилетнего Тимку, в обмен на обещание в следующем, выпускном году подтянуть школьные оценки. За остальными взялись приглядывать прилетевшие по такому случаю из Москвы в Якутск родители Стаса.

 

— Дядя Олег, вам помочь? — задрав голову, спросил соскочивший в траву вслед за матерью с отцом Тимка.

 

Олег Гордеев, грузный, круглолицый увалень, высунул голову в проем раздвижной двери.

 

— Да справимся, малец, — пробасил он. — Надюша, Верочка, вылезаем.

 

Олег со Стасом дружили с армии и не забыли дружбу через два десятка лет после дембеля. Из Питера в Якутск, в гости, Олег прилетал не впервой, но в отпуск на природе, да еще с семьями, сговорились лишь на этот раз. Правда, в отличие от плодовитой Сашеньки хрупкая, тонкая в кости Надя произвела на свет одну только Верочку. Ладную, русоволосую и сероглазую гордячку, за словом в карман не лезущую.

 

— Это, значит, оно и есть, озеро? — неуклюже выбравшись из вертолета и оглядевшись по сторонам, осведомился Олег. — Как его, все не запомню, язык сломаешь.

 

— Лабынгкыр, — подсказал Стас. — Тоже с трудом выговариваю. Что это, кстати, — обернулся он к жене, — означает по‑вашему?

 

Сашенька нахмурилась.

 

— Яростная рука.

 

— Эва, — почесал в затылке Олег. — Интересно, как рука может быть яростной?

 

— Может, — тихо, едва слышно пробормотала Сашенька. — Здесь все может.

 

От поездки именно сюда, к месту, пользующемуся у якутов дурной славой, она мужа до последнего отговаривала. Но в конце концов сдалась: рыбалка на Лабынгкыре была отменной, лучшей в Якутии, в этом клялись все, кто когда‑либо до озера добирался. А рыбаками что Стас, что Олег были заядлыми, поэтому местными дремучими суевериями решено было пренебречь.

 

Схоронившись в траве, Хорь с Карзубым проводили настороженными взглядами удаляющийся вертолет.

 

— Не по нашу душу, — с облегчением выдохнул Хорь, когда стих шум двигателей. — По ходу, кореш, удача вернулась к нам.

 

Карзубый не ответил. В бегах оба находились вот уже полтора месяца, с мая. Поначалу везло: удалось оторваться от ментов и сбить со следа розыскных псов. Потом везти перестало. Провалившийся в болотную трясину Хорь утопил компас, самое ценное достояние и основную надежду. Сам едва не утоп, Карзубый чудом вытащил. С тех пор шли по солнцу, а в пасмурные дни — куда глядели глаза. Припасы, которые, экономя на лагерных пайках, копили всю зиму, таяли. Вместе с ними таяли и силы. Жилистый, тертый, выносливый Хорь еще кое‑как держался. Тощий, доходной Карзубый едва переставлял ноги. Хорь подумывал, что еще день‑другой, и напарника придется пустить на жратву. Правда, выиграет от этого Хорь разве что отсрочку: в одиночку, без компаса и огнестрельного оружия, в тайге не выжить.

 

Теперь же пролетевший над головами, стихший и через полчаса убравшийся восвояси вертолет подарил беглецам шанс.

 

— Здесь побудь, — велел Хорь напарнику. — Схожу посмот-рю. Не боись, с опаской пойду.

Пригнувшись, Хорь припустил к подножию невысокого холма с плешивыми склонами. На карачках добрался до вершины и выглянул в просвет между острыми, зазубренными валунами. С четверть часа внимательно наблюдал за распаковывающими пожитки людьми. Затем попятился. Осторожно ступая, спустился к подножию и пошагал к напарнику.

 

— Озеро там, — присев на корточки, сообщил он. — Километрах в полутора. Здоровенное, дальнего берега не видать. На ближнем две избенки. И народ. По ходу, туристы с вертолета.

 

— Сколько? — вскинулся Карзубый. — Сколько их?

 

— Пять или шесть. Верней не скажу, далековато было. Но одна точно баба. А может, и две.

 

Карзубый присвистнул.

 

— При оружии?

 

— Да говорю же, далеко до них было, не разглядел. Но ружьишки наверняка есть.

 

— Ну и что делать будем?

 

С четверть минуты Хорь молчал, думал. Затем сказал:

— Что‑что. Приглядим за ними. Бог не выдаст, свинья не съест, что‑нибудь да подвернется.

 

— Пушку бы, — протянул Карзубый мечтательно. — Этих бы расшлепали, баб себе забрали. Слышь, а может, так пойдем? Поделитесь жратвой, скажем, люди добрые. Христа ради.

 

— Ага, — язвительно фыркнул Хорь. — Станут они делиться. Телефоны наверняка есть, эти, как их, спутниковые. Стуканут ментам, и примут нас с тобой за милую душу.

 

— А если этими сказаться, геологами? Отбились типа от группы.

 

Хорь хмыкнул.

 

— Ты на рожу свою посмотри, — посоветовал он. — Какой из тебя геолог? Да и из меня тоже.

 

До трех пополудни поудили с берега на спиннинги. Стас и Олег вхолостую, а Тимка одного за другим зацепил трех щурят.

 

— Удачливый парнишка растет, — заметил Олег, сматывая лесу.

 

— Да ни при чем тут удача, — улыбнулся Стас. — Тим наполовину якут. Охота и рыбалка у них в крови, поколениями промышляли зверя и рыбу. Я в сравнении с малым любитель. Он и стреляет как Бог. Не целясь и не промахиваясь палит. В прошлом сентябре оленя с двухсот метров уложил, наповал. И на местности ориентируется, будто у себя дома, куда бы ни занесло. В мать, в общем, пошел.

 

Пока варилась уха, откупорили поллитровку с женьшеневой настойкой, выпили за удачный отпуск, за дружбу, за жен и детей, а под конец за все хорошее.

 

— На ночь переметы поставим. А завтра на остров сплаваем. — Стас махнул рукой в сторону едва различимого на южном горизонте темного пятна на озерной глади. — Здесь, у берега, пустяки, мелочевка. А там хариусы косяками ходят. И сиги. Сам не был, но парням верю: врать не станут.

 

Со слов вернувшихся в прошлом году с Лабынгкыра приятелей он пересказал с десяток рыбацких историй, потом охотничьих. Захмелевший Олег одобрительно цокал языком и в предвкушении завтрашнего удовольствия азартно потирал руки.

 

— Эй, выпивохи, уха готова, — вклинился в байку о полутораметровом налиме Сашенькин голос. — Руки сполоснуть не забудьте.

 

Солнце растворило лучами мелкие перистые облака и шпарило теперь от души. С озера задувал прохладный, ласкающий кожу ветерок. Трепал ядовито‑желтые лепестки лютиков, бледно‑голубые соцветия живокости, ерошил языки костра, посвистывал в распахнутой настежь двери сруба и уносился прочь, втягиваясь в расщелины на пологих склонах подступающих к берегу сопок.

 

— Так что же, здесь никто не живет? — спросила Надя, покончив с ухой. — Никто‑никто?

 

— Ближайший поселок в ста километрах. — Стас зачерпнул добавку из котелка. — Так что, считай, никто. Туристы иногда добираются, такие как мы, но редко. А якуты этих мест сторонятся. Говорят…

 

Стас махнул рукой и умолк.

 

— Что говорят? — уточнила Надя.

 

— Да глупости всякие. Шура моя вон тоже сюда лететь не хотела, до последнего сопротивлялась.

 

Сашенька поджала губы.

 

— Это не глупости, — проговорила она строго. — Мой отец не знает грамоты, и деды не знали, и прадеды. Но они были людьми неглупыми и нетрусливыми. Отец однажды ногу в тайге сломал, шестьдесят километров на одной ноге топал и вернулся живым. Дед по матери на медведя в одиночку ходил. Дед по отцу от стаи волков отбился. Прадед… Неважно. Сюда ни один из них бы не сунулся. Ни за какие блага не пошел бы.

 

— Да почему? — удивилась Надя. — Почему не пошел бы?

 

— Люди говорят, в этих местах живет… — Сашенька запнулась. — Даже не знаю, как сказать‑то.

 

— Динозавр, — хохотнул Стас. — Типа лохнесского чудовища, только круче.

 

Сашенька укоризненно покачала головой.

 

— Сам ты динозавр. Зверь здесь живет, огромный, жестокий и свирепый. Его называют лабынгкырским чертом.

 

— И где именно он живет? — заинтересовался Олег.

 

— Этого никто не знает. Но видели его и в воде, и на суше. Издалека. А те, которые вблизи видели, ноги унести не успели.

 

— Не понимаю, — развел руками Олег. — Если твои сородичи сюда не ходят, то как они его видели?

 

— Не они, — терпеливо объяснила Сашенька. — Однажды, я тогда еще девчонкой была, в улус пришел человек, старатель из партии, что на притоках Индигирки золото промышляла. Был этот человек не в себе, потому что из всей партии в живых один он остался.

 

— Остальными динозавр позавтракал, — подмигнул Стас. — А мужиками, что в прошлом году сюда летали, и в позапрошлом, и три года тому, и пять, почему‑то побрезговал. Сдох, видать.

 

Сашенька насупилась и отвечать не стала.

 

— Мам, мне это не нравится, — подалась к Наде Верочка. — Пап, дядя Стас, а давайте отсюда уйдем, а? Вдруг здесь и вправду чудище?

 

Олег досадливо крякнул.

 

— Байки, они байки и есть, — сердито проворчал он. — Охота людям плести всякую чушь. Извини, Саша, не про тебя будь сказано.

 

— Пап, а если взаправду?

 

— Так, — Надя поднялась с поставленного на попа чурбака, — давайте мы про это больше болтать не станем. Легенды легендами, а настроение испортилось.

 

До вечера распаковывали пожитки, обустраивались. Помалкивали. В срубах решили не ночевать, так что, когда солнце завалилось за горизонт, поставили палатку и детям скомандовали на боковую.

 

— Тим — это Тимофей или Тимур? — спросила влезшая в спальный мешок Верочка.

 

— Ни то ни другое. Тимир. Так звали легендарного якутского героя. Имя означает «железо».

 

— А ты, Тимир, в этого зверя, ну, который здесь живет, веришь?

 

Тимка крякнул, ловко нырнул в спальник, застегнул молнию.

 

— Как тебе сказать… С одной стороны, я ни во что такое не верю. Ни в чертей, ни в злых духов. С другой — понимаешь, народные сказания не на пустом месте слагались. Якуты говорят: без ветра дерево не качается. Ну, в смысле дыма без огня не бывает.

 

— Другими словами, ты допускаешь, что чудище есть. И что, боишься?

 

С полминуты Тимка молчал, думал. Затем сказал:

 

— Вот увижу его, тогда и буду бояться.

 

— И что сделаешь? Драться с ним будешь?

 

Тимка хмыкнул.

 

— Я что, на идиота похож? Ноги сделаю. И тебя с собой прихвачу. Все, давай спать, а? Завтра вставать спозаранку.

 

Стас поднялся затемно, когда остальные еще спали. Подсвечивая фонариком, подключил компрессор. Накачал лодку, спихнул ее в воду и подвесил транец с мотором. Затем занялся снастями и снаряжением. Сонный, зевающий Олег застал друга за придирчивым осмотром двустволки.

 

— А ружье‑то зачем? — поинтересовался Олег. — На острове что, дичь водится?

 

— Да какая там дичь. Так, на всякий случай прихватим. Другую здесь оставим, Шуре с ней будет спокойнее.

 

— Она что же, с нами не поплывет?

 

Стас крякнул с досадой.

 

— Она якутка, понимаешь, пускай и цивилизованная. Для якутов здешние места — табу. Отправиться сюда она с грехом пополам согласилась. Но не более. Это все равно, что для атеиста церковь. Зайти, может, и зайдет, но молиться или исповедоваться не станет. В общем, буди народ. Завтракаем и отчаливаем. Подкрепиться как следует надо, на целый день уходим.

 

В первых солнечных лучах вскипятили чайник. Зябко по-еживаясь, расселись вокруг костра.

 

— Тебе не боязно одной‑то? — осторожно спросила Сашеньку Надя. — Может, с тобой остаться?

 

— Моим страхам компания не поможет, — в ответ улыбнулась та. — Они не в голове у меня, а в крови. Не волнуйся: я справлюсь. Давайте, едоки, наворачивайте, там вам не до еды будет.

 

Распластавшись на вершине холма, Хорь с Карзубым ждали, когда исчезнет из виду лодка.

 

— Оставшегося придется мочить, — шепотом озвучил общие мысли Карзубый.

 

— Оставшуюся, — поправил Хорь. — Это, по ходу, баба.

 

— Да ну?!

 

Хорь не ответил. От голода крутило в желудке, отзывалось слабостью в ногах и туманом в голове. Он осторожно выглянул в просвет между камнями, наметил маршрут. С минуту прикидывал, как все будет. Сжимая в ладони тяжелый, сбалансированный, сработанный умельцем на зоне нож с резной рукоятью, молчал. Затем подался назад и обернулся к подельнику.

 

— Значит, так, — цедя слова, сказал Хорь и махнул ножом в сторону запада. — Видишь ту кучу камней на берегу?

 

— Ну.

 

— Туда выходит распадок, я еще вчера присмотрел. Дотуда дойдем скрытно. Там подождем, пока она зайдет в дом. Дальше рывком. Метров двести вдоль берега, на виду. Если засечет, может пальнуть. Но других шансов нет. Понял? Все понял?

 

Карзубый ощерился.

 

— Как не понять. Рискнем, не впервой.

 

— Тогда все. Пошли.

 

Набегающие фигуры Сашенька увидела слишком поздно. Навык, унаследованный от предков, сработал: она рванулась к двустволке, вскинула ее навстречу ворвавшемуся в сруб рослому детине с мосластыми кулачищами, покатым волчьим лбом и блеклыми, будто вылинявшими глазами, но выстрелить не успела. Детина ногой подбил ствол. Вывернувшийся у него из‑за спины второй, тощий, всклокоченный, с маху полоснул заточкой Сашеньку по лицу.

 

Ружье отлетело в сторону. Сашенька отшатнулась, рухнула навзничь. Рослый подскочил, удар ногой в висок вышиб сознание.

 

— Чурка, — пренебрежительно бросил Хорь. — Хрен с ней, и такая сгодится. На стреме постой.

 

Он стянул с бесчувственной Сашеньки верхнюю одежду, за ней нательное белье. Рывком разодрал трусики и взгромоздился сверху. С четверть часа исступленно вторгался в нее, затем излил семя и отвалился в сторону.

 

— Давай, твоя очередь, — выдохнул Хорь. — Только быстро.

 

— По башке ей дай, — расстегивая мотню, попросил Карзубый. — Чтоб не очухалась.

 

Очухалась избитая, изрезанная, исколотая заточками Сашенька лишь за полминуты до смерти. Ей еще хватило сил спихнуть с себя насильника и потянуться к его горлу. Больше сил не хватило ни на что. Рослый с выцветшими глазами всадил Сашеньке под лопатку нож. Второй подхватил двустволку, прикладом размозжил череп. Следующие полчаса Сашеньку насиловали вдвоем уже неживую.

 

— Все. — Хорь наконец поднялся, натянул робу, харкнул на распластанное на дощатом полу растерзанное тело. — Берем добро и уходим.

 

— Сперва пожрем, — предложил Карзубый.

 

— В пути пожрем, на ходу. Здесь задерживаться нельзя.

 

Час ушел на сборы. Провизию, выпивку, курево, теплую одежду, котелок, чайник и карты местности распихали по рюкзакам. Карзубый топором развалил аккумулятор, затем компрессор, растоптал кирзачами радиотелефоны, коммуникатор и планшет. Хорь опорожнил канистры, повредил снасти, закинул на плечо двустволку и нацепил на запястье компас. Когда солнце преодолело половину утреннего пути от горизонта к зениту, навьюченные рюкзаками подельники выбрались из сруба наружу и в обход озера припустили на юго‑восток.

 

— Вот свезло так свезло, — на ходу выковыривая из банки пальцами и отправляя в рот тушенку, радовался Карзубый. — Слышь, кореш, может, вмажем?

 

— Я тебе вмажу, баран, — вызверился на подельника Хорь. — Жить надоело, что ль? Оторвемся, тогда и вмажем.

 

— Ладно. Ты авторитет, тебе решать.

 

— Не отвечает что‑то. — Стас озадаченно повертел в руках радиотелефон.

 

Олег почесал в затылке.

 

— Связи нет, — предположил он. — Глухомань же.

 

— Наверное. Но неспокойно мне что‑то.

 

К трем пополудни Стасу стало не до сигов и хариусов. Небо затянуло тучами, пошел мелкий косой дождь. Сашенька по‑прежнему не отвечала на вызовы.

 

— Разрядился почти. — Стас упрятал радиотелефон в карман ветровки. — Знаете что: мы с Тимкой обратно сплаваем. Убедимся, что все в порядке, и вернемся за вами. За пару часов обернемся.

 

— Ладно. — Олег принялся сматывать лесу. — Договорились…

 

Тимка понял, что случилась беда, когда до берега оставалось еще добрых полкилометра. Он привстал с лодочной банки, вгляделся сквозь косую морось дождя, затем обернулся к отцу.

 

— Там кто‑то был, — выдохнул Тимка. — Вещи по берегу разбросаны.

 

Стас стиснул челюсти.

 

— Мама где?

 

— Не видно ее. — У Тимки задрожали ладони, дернулся на тощей мальчишеской шее кадык. — Дверь настежь распахнута.

 

Стас сорвал с плеча двустволку.

 

— Здесь сиди, — рявкнул он, когда лодка ткнулась носом в береговую кромку.

 

Прыжком вымахнул на берег, с ружьем наизготовку рванулся к раскрытой двери. На пороге споткнулся, рухнул на колени. Подвывая по‑волчьи, пополз к тому, что осталось от жены. Ткнулся головой в успевшее окоченеть изуродованное тело.

 

Четверть часа спустя Стас, давя в глотке слезные спазмы, рявкнул застывшему с закаменевшим, отрешенным лицом Тимке:

— Садись в лодку! Заберешь всех с острова. Бензина осталось на полдороги, обратно на веслах пойдете.

 

Тимка вскинул голову.

 

— А ты?

 

— Я вас здесь подожду. Все. Все, я сказал! Ступай.

 

Когда лодка с ссутулившимся на носу Тимкой скрылась из виду, Стас с минуту молча постоял рядом с женой. Затем рванулся, выскочил из сруба наружу. Дождь перестал, сквозь прорехи в сизом, затянувшем небо саване пробилось солнце.

 

Пытать следы Сашенька учила мужа не раз. Четвертью часа позже он понял, что убийц было двое, и определил направление, в котором они ушли. Забросив двустволку на плечо, Стас бросился на юго‑восток. Несколько раз он сбивался, возвращался назад, туда, где еще не поднялась смятая ботиночными подошвами трава. Затем снова брал след. Полтора часа спустя Стас наткнулся на жестяную банку из‑под тушенки с остатками жира на дне.

 

— Не уйдете, — процедил он. — Не выйдет. Здесь ляжете.

 

— Все, сил больше нет, — взмолился Карзубый, когда стало смеркаться. — Передохнем, а?

 

Хорь обернулся через плечо, смерил подельника оценивающим взглядом. Прикинул шансы. До железной дороги километров триста. С картой, компасом, оружием и запасом провизии он доберется недели за полторы. Напарник становился обузой и был больше не нужен.

 

— Ладно, привал. — Хорь сбросил рюкзак. — Полчаса.

 

«Замочить его прямо сейчас, что ль? — прикинул он, глядя на развалившегося в траве подельника. — Или денек‑другой повременить?»

 

— Давай здесь заночуем, — предложил Карзубый. — Оторвались уже, сколько можно ноги давить. Пожрем как люди. Вмажем.

 

Хорь не сразу ответил. С одной стороны, предложение выглядело заманчивым. Они оба сильно устали и оголодали. С другой — опыт битого, бывалого зэка подсказывал, что осторожность лишней не бывает. И что опередить возможную погоню на шесть часов и двадцать километров недостаточно. Кто знает, какими навыками обладают отплывшие на лодке туристы. И кто знает, не вызвали ли они уже подмогу.

 

«Пускай поживет пока, — решил Хорь. — Если что, они разделятся и слабак оттянет ментов на себя».

 

— Полчаса, я сказал, — буркнул Хорь вслух. — И топаем дальше. Понял? Все понял? Тогда закройся.

 

Отмахивая веслами, Олег напряженно думал, что теперь делать. В голову не приходило ничего. Надя с Верочкой боязливо жались друг к дружке на корме. Пацан‑полукровка угрюмо молчал — с той минуты, как сообщил о смерти матери, он не проронил ни слова.

 

— Тим, — позвал наконец Олег, — мы понимаем, как тебе тяжело сейчас. И сочувствуем. Но скажи: кто мог это сделать?

 

Пацан дернулся, бросил весла, уткнулся лицом в ладони.

 

— Они и нас, — выкрикнула Верочка, — они и нас теперь убьют!

 

Тимка вскинул голову.

 

— Не убьют. Это трусливые твари, они уже далеко.

 

— Кто?! — заблажила Верочка. — Кто «они»?

 

— Беглые зэки, изуверы, нелюди. Больше некому. Убили маму. Забрали все, что у нас было, и унесли ноги.

 

— Вообще все? — механически уточнил Олег.

 

— Все. Что не унесли с собой, поломали. Завтра мы похороним маму и решим, что делать.

 

До берега добрались, когда начало уже смеркаться. Ни Стаса, ни единственного на всех ружья в названных по недоразумению турбазой ветхих жилищах не оказалось.

 

К восьми вечера ветер разогнал тучи, в небесный путь отправилась полная луна. Стас остановился. Идти в вязких молочных сумерках полярной белой ночи было можно. Но не пытать следы: для этого был необходим навык таежника — тот, которым в избытке владели Тимка и покойная Сашенька.

 

Лишь теперь горе и несчастье захлестнули Стаса. До этого злость и решимость догнать беглецов и поквитаться не давали расслабиться. Теперь же горечь утраты сдавила сердце, подломила колени, дрожью отозвалась в руках. Стас тяжело опустился на ближайший валун, двустволка выпала из ладоней. На полчаса несвязные мысли о том, что пережила Сашенька перед смертью, и о том, как жить без нее дальше, вытеснили из головы все прочее. Потом, собрав волю, Стас взял себя в руки.

 

У преступников пять‑шесть часов форы. Но они навьючены рюкзаками, он же идет налегке. Необходимо поспать, осознал Стас. С рассветом он поднимется и пойдет дальше. Если повезет, настигнет беглых уже завтра. Стас поднялся с камня, на котором сидел, и в этот момент с юга донесся звук, странный, диковинный, чуждый таежной тишине. Походило на то, будто кто‑то неведомый методично и неторопливо колотил по земле кувалдой. Стас замер, всмотрелся в ночное марево, но не разглядел ничего. Звук на минуту стих, затем повторился — гул от мерных, прерывистых ударов накатывал из ночи, долбил в барабанные перепонки, туманил голову.

 

Стас почувствовал, как страх охватывает его, наваливается, сковывает движения, разгоняет сердце и леденит кровь. Он всмотрелся в темноту до рези в глазах и наконец различил мутный раскачивающийся силуэт метрах в трехстах.

 

«Топот, — понял Стас. — То, что звучит как размашистые удары, на самом деле поступь исполинского существа. Того самого. Которого я в шутку назвал позавчера динозавром».
 

Звук стих, силуэт растворился в ночном мареве. Стас обессиленно опустился на камень. Горе, злость, решимость вылетели из него, как не бывало, и сменились страхом. Нутряным, животным ужасом перед неведомым зверем.

 

«Те, кто видел его вблизи, ноги унести не успели», — вспомнил Стас слова покойной жены.

 

С полчаса он давил в себе мучительное желание вскочить и немедленно бежать прочь. Когда подавить наконец удалось, поднялся, огляделся по сторонам. Присмотрел заросли кедрового стланика метрах в пятидесяти. Минуту спустя Стас наломал податливых, остро пахнущих хвоей ветвей, выстелил на земле, улегся. Натуго затянул капюшон, упрятал ладони за пазуху и закрыл глаза.

 

На рассвете он вынырнул из дремы, вскочил. Первые солнечные лучи лениво, словно нехотя разгоняли вязкие хмурые сумерки. Листья крапивы, кипрея и толокнянки плакали росой, стылый ветер с севера проникал под ветровку, студил кожу. Стас нашарил в кармане хлебную горбушку и поли-этиленовый пакетик с липким шматом теста внутри — приманку, что брал с собой на вчерашнюю рыбалку. Давясь, проглотил. И, стараясь ни о чем постороннем не думать, поспешно зашагал на юго‑восток.

 

Через четыре часа он наткнулся на место привала. Осмотрел разбросанные по смятой траве пустые консервные банки, обертку от пачки с печеньем, с десяток окурков и двинулся дальше.

 

— Слышь, кореш, это чего?

 

Хорь поравнялся с напарником. Из‑под прищура оглядел здоровенную вмятину в земле, за ней другую, метрах в двух с половиной от первой. Осмотрелся. Вмятины шли в два ряда с юго‑запада на северо‑восток. Откуда‑то налетела волна смрада, гнилостного, удушливого.

 

— Пес его знает, — поморщился Хорь. — Ну и вонища.

 

— Будто слон прошел, — озадаченно пробормотал Карзубый. — Или стадо слонов.

 

— Нет здесь слонов, болван, — одернул подельника Хорь. — И вообще никого нет.

 

— А навалил тогда кто? — Карзубый мотнул головой в сторону бурой кучи конической формы поодаль. Была куча высотой с добрых полметра и изрядно смердела. — Или это, по‑твоему, не дерьмо?

 

— По ходу, дерьмо, — согласился Хорь. — И хрен с ним. Золотарь я, что ли? Все, потопали.

 

— Не по себе что‑то, — озираясь на ходу, пожаловался Карзубый. — Неспроста это. Какая‑то тварь здесь живет, я чую. Или твари.

 

Хорь не ответил. До полудня, не останавливаясь, шли по компасу. Затем Карзубый стал уставать и ныть, что надо бы дать роздых ногам.

 

— Хрен тебе, — рявкнул на подельника Хорь. — До вечера никаких привалов. Когти рвать надо! Если не хочешь, чтоб в следующий раз эти твари нагадили здесь тобой.

 

— Сбежал твой дружок, — отозвав Олега в сторону, прошептала Надя наутро. — Бросил нас и сбежал.

 

Олег покосился на угрюмо уставившегося в землю Тимку. Тот, похоже, спать не ложился совсем.

 

— Стас не такой, — возразил Олег. — Не мог он бросить. Ни сына, ни нас.

 

— Тогда где он? И что нам теперь делать?

 

— Прежде всего похоронить убитую.

 

Могилу рыли вчетвером всеми подручными средствами, что остались после разгрома. Молчали. Когда солнце встало над сопками, окоченевшее Сашенькино тело засыпали землей.

 

— Отче наш, во имя м‑м… — начала было Надя.

 

— Не надо молитв, — угрюмо перебил Тимка. — Ни Христу, ни Айыы Верхнего мира, никому.

 

— Не надо так не надо, — согласилась Надя. — Может, ты скажешь, что нам теперь делать?

 

— Ждать.

 

— Чего ждать, кого? — заблажила Верочка. — Я не хочу никого ждать! Надо бежать отсюда. Здесь оставаться нельзя. Или убьют всех нас.

 

Олег с Надей переглянулись.

 

— Мне кажется, — осторожно проговорил Олег, — Вера права.

 

Тимка скривил губы.

 

— Ближайший поселок в ста километрах к западу, — бросил он. — На пути болота, топи, напрямик не пройти. Вы не дойдете — сгинете в тайге. Железная дорога втрое дальше. Это на юго‑востоке, болот там нет, но вы тоже не дойдете, заблудитесь.

 

— Почему «вы»? — выкрикнула Верочка. — Ты не пойдешь с нами?

 

— Я дождусь отца.

 

— Да не придет твой отец, — со злостью выпалила Надя. — Хотел бы, давно б уже пришел. Может, его и в живых‑то нет.

 

Тимка пожал плечами.

 

— Уходите. Я вас не держу.

 

Олег помедлил, утер со лба пот.

 

— Не будем паниковать, — предложил он. — С голоду мы не помрем. Снасти есть — рыбы наловим. В лесу грибы, ягоды. Нам десять дней продержаться осталось.

 

— Одиннадцать, — поправила Надя.

 

— Ну одиннадцать. И потом, Стас же, наверное, договаривался с пилотом, что будет звонить. Возможно, тот, не дождавшись звонка, прилетит раньше.

 

— А если не прилетит?

 

Олег вздохнул.

 

— Выбора нет, — подытожил он. — Без проводника мы не дойдем. Остаемся.

 

Взобравшись на вершину одинокой скалы, причудливыми очертаниями напоминающей косой шлюпочный парус, Стас увидел костер. С полчаса он пристально разглядывал две ссутулившиеся фигуры по обеим сторонам от кострища. Трижды брал то одну из них, то другую на прицел, но всякий раз сдерживался. Попасть с такого расстояния для средней руки стрелка было немыслимо.

 

— Ладно, поживите до ночи, — решил наконец Стас. — Недолго осталось.

 

Он дождется, когда эти уснут, и тогда поквитается — без сомнений и жалости. Подберется к спящим и застрелит обоих в упор, с пяти шагов. Хорошо бы не наповал, чтобы успели помучиться перед смертью. А впрочем, неважно: главное, что они сдохнут, пускай и без мучений.

 

Когда костер прогорел, беглые улеглись, а тучи заволокли луну, Стас поднялся. Осторожно и бесшумно ступая, стал спускаться по склону.

 

Хорь рывком вынырнул из сна: сработало острое, под стать звериному, чутье на опасность. Оно и прежде выручало не раз — и на малолетке, и в тюрьме, и на зоне.

 

Не меняя позы, Хорь вслушался и вгляделся в ночь. Расслышать не удалось ничего, кроме раскатистого, с присвистом храпа, что издавал Карзубый. Хорь матюгнулся сквозь зубы, а миг спустя увидел в полусотне шагов мужскую фигуру с ружьем в руках.

 

Хорь привычно и хладнокровно подавил хлестанувшую по сердцу волну страха. Скосил глаза на притулившуюся к сосновому стволу в пяти шагах двустволку. Прикинул шансы. Добраться до ружья и выстрелить первым он не успеет. А значит… Медленно, осторожно, будто во сне, Хорь повернулся на бок. Из рукава скользнул нож, резная рукоять легла в ладонь. Мужик с ружьем приближался. Затаив дыхание, Хорь ждал. Когда пришлый оказался в полутора десятках шагов, коротким, резким движением метнул нож и рванулся к двустволке.

 

— А говорил, ноги сделаешь и меня с собой прихватишь, — укоризненно сказала Верочка. — Что ж не делаешь ноги, Тимир? Со мной вместе. Или заплутать боишься без компаса?

 

Тимка вскинул голову.

 

— Я заплутать не могу, компас у меня в голове.

 

— В голове… Тебе сколько, шестнадцать?

 

— Почти семнадцать.

 

Верочка оглянулась по сторонам, облизнула губы.

 

— Предки за ягодами пошли, — обронила она. — Хочешь?

 

— Нет, спасибо. Я сыт.

 

— Да не ягод, дурень. Или непонятно, о чем спрашиваю?

 

Тимка растерянно заморгал.

 

— Т‑ты в‑всерьез? — запинаясь, пробормотал он.

 

— Всерьез. Не волнуйся, мне не впервой. Но не за просто так. Я хочу уйти отсюда. Я боюсь, понимаешь? Отчаянно боюсь здесь оставаться. Я две ночи не спала — меня колотит от страха, сама не знаю почему. Что скажешь?

 

— Ты что же, — Тимка сощурил и без того узкие глаза, — меня покупаешь?

 

— Думай что хочешь. Тебе понравится, обещаю, но больше предлагать не стану. Решай.

Тимка сглотнул слюну.

 

— Ладно, — выдохнул он. — Но я как бы… Я не умею.

 

— Тебе и не надо уметь. Я сама все сделаю. И сейчас, и когда захочешь. Только забери нас всех отсюда. Пожалуйста!

 

Нож пробил грудину, швырнул Стаса на землю. Падая навзничь, он выстрелил, пуля ушла в небо. Двустволка вылетела из рук, зазвенела о камни. Превозмогая боль, Стас ухватил рукоять ножа обеими руками, из последних сил вырвал лезвие. Краем глаза он увидел взявшего его на прицел детину.

 

«Вот и все, — отрешенно подумал Стас. — Сейчас он меня застрелит».

 

Детина почему‑то не стал стрелять. Вместо этого он попятился, гаркнул что‑то, но что именно, Стас не разобрал, потому что сзади, из‑за спины, на него обрушился рев. Оглушительный, страшный, надтреснутый, будто стая воронья разом каркнула в мегафон.
 

Опираясь на локти, Стас приподнялся с земли. Молодчик с ружьем опрометью бежал прочь. Другой, тощий, скособоченный, семенил за ним вслед. Стас оглянулся и обмер.

 

На него, раскачиваясь на ходу, надвигалось исполинское чудовище. Оно походило на гигантского, раздувшегося до неимоверных размеров вепря, насаженного на столбо-образные задние конечности и выпроставшего из уродливого тулова изломанные, суставчатые передние. Исполинская кабанья башка с раззявленной клыкастой пастью и парой круглых гнойно‑желтых глаз раскачивалась в такт поступи.

 

Когда чудовище оказалось в пяти шагах и на Стаса обрушилась волна нестерпимого, удушливого смрада, он заорал. Последним усилием рванулся к ружью, зная, понимая уже, что пулей эту тварь не остановить, даже если он успеет выстрелить.

 

Он не успел. Левой лапой исполинская уродливая тварь схватила Стаса, вздернула. Махом правой снесла голову. Взревела, швырнула обезглавленную добычу на землю и принялась пожирать.

 

Хорь не знал, сколько времени, надрывая жилы, уносил ноги. Он остановился, лишь когда полностью выбился из сил. Оглянулся — подельника видно не было. Хорь и не заметил, когда тот отстал.

 

На восточном горизонте занималась заря. Хорь бессильно повалился в траву, с четверть часа недвижно лежал на спине, раскинув руки, ловя лицом первые солнечные лучи и ни о чем стараясь не думать. Затем поднялся и, стиснув зубы, пустился в обратный путь. Он никогда не был трусом, но сейчас страшился отчаянно и на северо‑запад шагал, собрав во-едино остатки решимости и воли.

 

На пропавшего напарника Хорю было наплевать. Но там, на месте ночного привала, остались рюкзаки с пожитками и едой. Кем бы ни была давешняя тварь, рюкзаки она вряд ли тронула, насытившись настигшим беглецов несостоявшимся мстителем. Как чудовище расправилось с ним, Хорь видел, когда, улепетывая, обернулся на бегу.

 

Сбиться с пути ему не грозило: вершина одинокой причудливой скалы, похожей на косой парус, виднелась на горизонте. Часа за три он дойдет. Но там…

 

«Хищники охотятся по ночам, — уговаривал себя Хорь, отгоняя страх. — Днем они отсыпаются в норах, в логовах. По всей видимости, это логово там и есть — недаром тварь появилась неожиданно, будто выросла из‑под земли. Сейчас она насытилась и будет до ночи спать. Забрать добро и унести ноги я успею».

 

На то, что осталось от подельника, Хорь наткнулся, когда до подножия похожей на парус скалы оставалось каких‑то полчаса ходу. Нижней половины тела у Карзубого больше не было. Остатки верхней забились под ствол палой сосны. Свернутая на сторону голова с кровавым месивом на месте правой половины лица с укоризной глядела на живого напарника левым глазом.

 

Хорь, ни в Бога, ни в черта не веривший, перекрестился. С минуту он колебался, затем двинулся дальше. Ускорил шаг, побежал. Через двадцать минут он добрался до места ночной стоянки. Уцелевшие рюкзаки стояли рядышком в корневищах чахлой сосенки. Хорь хапнул свой, подумал, что надо бы прихватить и второй, но скосил глаза на разбросанные по сторонам обглоданные кости, затем на забившуюся под лесной выворотень голову ночного мстителя и перерешил. Убраться следовало как можно скорее, лишняя ноша замедлит его.

 

Хорь с сожалением поглядел на зарывшуюся в траву двустволку и отказался от нее также.
 

«Рюкзак один, пушка одна, монстр один, зэк один, жмуриков двое, — проделал нехитрый подсчет Хорь. — Стало быть, два — число несчастливое».

 

Отбросив колебания, он поспешно зашагал, откуда пришел.

 

С каждым часом Тимка все больше и больше мрачнел. Обещание Верочка сдержала — ему понравилось. И в первый раз, и ночью, когда девушка пришла к нему в сруб и принялась раздеваться.
 

— Не волнуйся, — прошептала Верочка, оставшись в чем мать родила, — предки знают. Мне почти девятнадцать, так что…

 

Наутро они увязали в котомки наструганную ломтями жареную рыбу. Наскоро собрались и без лишних слов двинулись в путь. До железной дороги Тимка обещал довести за неделю. Первые сутки прошли без приключений, но уже на утро вторых он, будто встревоженный пес, стал то и дело останавливаться, вглядываться в землю у путников под ногами, в окрестный ландшафт, в что‑то невидимое для прочих и явно ведомое ему одному.

 

— В чем дело, Тим? — не выдержал Олег после того, как проводник прекратил обнюхивать землю, на что ушло добрых четверть часа. — Ты же сам говорил: надо спешить.

 

С минуту Тимка молчал. Затем сказал, щурясь на умостившееся в зените солнце.

 

— Они все здесь прошли. Беглые зэки. И мой отец.

 

Олег почесал в затылке.

 

— Откуда известно?

 

— Окурки. Свежие. И еще. — Тимка разжал ладонь, показал черный полиэтиленовый обрывок. — Это отец оставил. В нем крошки теста. Приманка. Само тесто он съел.

 

— Вот, значит, как, — задумчиво протянул Олег. — Надя, иди сюда, — позвал он. — Слышишь, что пацан говорит? Не бросил нас Стас. Он за этими погнался. Значит, скоро встретимся.

 

Тимка покачал головой.

 

— Нет. Не встретимся. Отец давно должен был их догнать.

 

— Понятно, — выдохнула подоспевшая Верочка. — Думаешь…

 

— Не думаю. — Тимка потупился. — Знаю. Он погиб. Иначе давно бы вернулся. А эти, возможно, живы.

 

Олег с Надей переглянулись.

 

— И что? Что теперь? — истерически выкрикнула Надя. — Надо возвращаться. Иначе они прикончат и нас.

 

— Не думаю. — Тимка вскинул на нее взгляд. — Здесь еще кто‑то был. И не только здесь — следы везде. Разной давности, но везде. По всей округе. И этот «кто‑то» — не человек.

 

— Как это? — ахнула Верочка. — Как это не человек? Кто же тогда?

 

— Не знаю. Наверное, зверь. Видать, тот самый. Огромный, метров семь в холке. И плотоядный.

 

— Боже мой, — простонала Надя. — Что же нам делать?

 

Тимка скривил губы.

 

— Мои предки по матери недаром обходят эти места стороной, — сказал он. — Я, как и вы все, принимал легенды сородичей за суеверия. Больше не принимаю. От этого не спрятаться. Нигде. Нам или повезет, или нет. Идем дальше.

 

На закате четвертого дня пути Хорь вышел к реке. Он извлек из рюкзака карту и, матерясь от усердия, с полчаса елозил по ней заскорузлыми пальцами с обкусанными ногтями. Когда стемнело, Хорь пришел к выводу, что добрался до Ноторы, километрах в ста к западу от устья, где та впадает в Алдан.

 

Хорь мысленно поздравил себя: если он не ошибся, то до железки осталось недалеко. За двое‑трое суток он доберется. Дальше просто: вдоль шпал дотопает до ближайшей станции, дождется, когда на ней остановится поезд, и поедет себе с ветерком куда подальше. В какой‑нибудь глухомани сойдет. Прибьется к бичам, которых в местных поселках с избытком и которые документов у пришлых не спрашивают и сами их не имеют. Прокантуется с ними год‑другой и рванет когти. К тому времени менты уже наверняка спишут пропавшего без вести зэка в покойники.

 

Оставалось лишь пересечь реку, узкую, мелководную, но с быстрым течением и ледяной водой.

 

Ничего, решил Хорь. Бог не выдаст, свинья не съест. Он дождется утра и перейдет реку вброд. Авось, ноги не отморозит. А отморозит — тоже не беда: отогреется у костра.
 

Цель была близка — рукой подать. Хорь вытащил из рюкзака пузатую бутыль с женьшеневой настойкой. До сих пор он воздерживался от спиртного, но сейчас не грех было и выпить.

 

— Извиняй, Карзубый, — сорвав пробку, сказал он мертвому подельнику. — Тебе не достанется. Ну, за помин души.

 

Хорь запрокинул бутыль ко рту и рванул из горла.

 

Долго, мучительно, не отводя взгляда, Тимка смотрел на умостившуюся под лесным выворотнем голову мертвого отца. В пяти шагах Надя безостановочно блевала под куст. Олег придерживал ее за плечи, виновато озирался по сторонам.

 

— Тимир, — Верочка приблизилась, прижалась грудью к предплечью, — Тимир, нужно идти. Пойдем. Пожалуйста. Не надо больше на это смотреть.

 

Тимка наконец оторвал взгляд от того, что осталось от отца. Отстранил девушку, шагнул к прикорнувшей в траве двустволке. Тщательно ее осмотрел. Выщелкнул патроны, упрятал в карман. Прикладом разрыл податливый грунт. Собрал разбросанные по сторонам кости, уложил в образовавшуюся воронку. Осторожно, бережно опустил туда же отсеченную от отцовского тела голову. Присыпал землей. Вновь зарядил ружье и наконец обернулся к остальным.

 

— Рюкзак забирайте, — крикнул он Олегу. — Все. Пошли.

 

Полчаса спустя напоролись еще на одного мертвеца.

 

— Этого мы хоронить не станем, — сказал Тимка. — Пускай его лесное зверье сожрет. Теперь понятно, как оно было.

 

— Как было? — эхом откликнулся Олег.

 

— Этих двое. Один сбежал, но потом вернулся. Забрал рюкзак. Другой оставил, потому что оба унести не смог. И второе ружье брать не стал. Дружок его к тому времени уже сдох. А этот, надеюсь, еще жив.

 

— Зачем? — не понял Олег. — Зачем надеешься?

 

— Затем, что я убью его.

 

«Метров сто», — прикинул расстояние между речными берегами Хорь.

 

С одной стороны — пустяки. С другой — в голове мутило с похмелья, ломило хребет, а ноги и руки слушались кое‑как. Осторожность подсказывала, что надо переждать, но желание поскорее убраться прочь перевешивало. Потоптавшись минут десять на месте, Хорь наконец решился. Трижды сплюнул на удачу и шагнул в реку.

 

Вода была ледяная. На полпути ноги одеревенели от холода, бороться с течением становилось все тяжелее. Чудом удерживая равновесие, Хорь преодолел стремнину. С каждым шагом теряя силы, двинулся дальше. Он споткнулся о донные камни и рухнул на бок, когда до берега осталось всего каких‑то двадцать шагов. Хорь заорал от прошившей левую ногу боли и забарахтался в ледяной воде. Он сам не знал, как удалось подняться и доковылять до береговой кромки. Ступив на сушу, Хорь рухнул лицом вниз и потерял сознание.

 

Он понял, что настал конец, через минуту после того, как пришел в себя и, подвывая от боли, стянул кирзачи. Левая нога распухла и отзывалась болевыми прострелами, стоило к ней прикоснуться. Перелом, осознал Хорь. Теперь он не дойдет — сдохнет здесь от голода, когда припасы закончатся.

 

С четверть часа он боролся с паническим желанием застрелиться, благо двустволку от соприкосновения с водой уберег. Когда всплывшее на востоке солнце разогнало хмарь утренних сумерек, панику удалось подавить. Извиваясь на земле, Хорь разделся догола. Ползком натаскал хворосту и разжег костер. Часа три отогревался, сушил вымокшее тряпье. Когда костер прогорел, заставил себя умять пару сухарей и банку сардин. Затем прикинул шансы.

 

Ковылять на одной ноге с ружьем и рюкзаком за плечами он не сможет. Но сможет ползти. Хорь вспомнил читанный в детстве рассказ про сломавшего в лесу ногу, но все же доползшего до морского берега мужика. Он не помнил ни кто написал рассказ, ни как звали доползшего, но прекрасно помнил, что тот, несмотря ни на что, уцелел.

 

Километра четыре в день, прикинул Хорь. Или даже все пять. Если повезет и на пути не будет новой реки, дней за десять‑двенадцать он доползет до железки.

 

— Тимир, что это?!

 

Тимка не глядя схватил Верочку за предплечье, замер, всматриваясь в вечернюю хмарь.
 

Костер догорал. Олег с Надей, прижавшись друг к дружке, спали. Вокруг было тихо, но с севера доносился гул, тяжелый, тугой, будто кто‑то невидимый методично и яростно колотил по земле.

 

Тимка попятился, затем бросился к костру, в пять секунд затоптал тлеющие уголья.
 

— Подъем, — выдохнул он. — Быстро! Буди их!

 

Гул нарастал, усиливался. Верочке показалось, что земля задрожала у нее под ногами. Олег с Надей вскочили на ноги и теперь ошеломленно протирали спросонья глаза.

 

— Уходим! — Тимка подхватил ружье, нашарил в темноте Верочкину руку. — Быстро!
 

Он повлек девушку за собой. На ходу обернулся. Олег суетливо навьючивал на себя рюкзак. Надя стояла недвижно, будто окаменела. Раскаты гула стали оглушительными, но видно по‑прежнему ничего не было.

 

— Скорее, — в разрыв между раскатами рявкнул Тимка. — Ну же, ну!

 

В этот миг на северном горизонте вырос исполинский силуэт и к гулу добавился рев, страшный, надтреснутый. Истошно и пронзительно заорала Надя.

 

— Бежим! — Тимка, не выпуская Верочкиной руки, рванулся на юг.

 

Гул и рев накатывали на них, оглушали. Страх навалился на Верочку, закружил голову, вытеснил все мысли, кроме одной: спасаться, бежать куда угодно, лишь бы отсюда прочь.
 

Ослабшие ноги повиновались плохо, Тимке приходилось тащить девушку за собой.

 

— Не оборачивайся, — задушливо шипел он на бегу. — Только не оборачивайся!

 

Обернулся он сам, когда гул и рев стали уже нестерпимыми. На мгновение застыл, будто врос в землю. Затем оттолкнул Верочку и сорвал с плеча ружье.

 

Огромное, похожее на исполинского вепря чудовище, раскачиваясь на бегу, догоняло Надю. Тимка вскинул двустволку к плечу.

 

— Нет! — заорал Олег. — Нет! Не‑е‑е‑ет!

 

Тимка выстрелил из обоих стволов. В четыре резких движения перезарядил, выстрелил вновь. Чудовище дернулось, будто его ожгли плетью, но не остановилось, лишь взревело так, что у Тимки заложило уши. Миг спустя тварь настигла Надю. Подхватила ее передними лапами, вздернула и разорвала пополам.

 

— Назад, — заорал Тимка Олегу. — Назад!

 

Тот, казалось, не услышал. Он больше не кричал и не двигался. Обмер и покорно ждал, когда зверь настигнет его.

 

Тимка выстрелил вновь. Выругался, забросил ружье на плечо и метнулся к Верочке.
 

— Мама, — исступленно шептала та. — Папа… Мама…

 

— Их больше нет, — крикнул Тимка. — Бежим!

 

Он вновь схватил девушку за руку, рванул за собой. В полусотне метров к северу чудовище настигло Олега. Ударом лапы свалило на землю, раздавило столбообразными ножищами.

 

— Бежим!

 

Верочка не знала, сколько времени длилось бегство, и не помнила, как удалось уйти. Она пришла в себя на берегу мелководной реки, когда стало уже светать. Бессильно упала на колени, затем повалилась ничком.

 

— Все, — выпалил Тимка. — Оторвались.

 

Он бурно дышал и говорил еще что‑то, но смысл сказанного до Верочки не доходил. Мертвая, разорванная пополам мама и раздавленный отец застили разум.

 

Тимка присел на корточки, осторожно погладил девушку по щеке.

 

— Мы живы, — бросил он. — Живы. Это главное. Я знаю, что я для тебя никто. Минутная прихоть, не больше. Но это неважно. Пару часов отдохнем, затем перейдем реку. Я перенесу тебя.

 

— Мы оба друг для друга никто, — тихо, едва слышно проговорила Верочка. — Оставь меня. Уходи.

 

Тимка скривил губы.

 

— Я тебя вытащу, — сказал он. — Ты верь. Не по любви. Просто вытащу.

 

Укрывшись в расщелине между камнями и выложив на ствол палой ели ружейное цевье, Хорь мучительно пытался сфокусировать взгляд на двух приближающихся человеческих фигурах. Последние трое суток он провел в полузабытьи, то теряя сознание от жара и боли, то приходя в себя и пытаясь ползти.

 

Он уже понял, что ему не добраться, что он не жилец, смирился с неминуемой смертью, но тянул, раз за разом подав-ляя желание застрелиться и не мучиться больше. Теперь судьба предоставила шанс уйти красиво, прихватив с собой по крайней мере одного фраера из двух, а если повезет, то обоих.

 

«Сдохнете, — сквозь туманящий сознание жар обещал приближающимся фигурам Хорь, — вместе со мной сдохнете».

 

Руки дрожали, двустволка ходуном ходила в ладонях. Балансируя на краю сознания, Хорь навел стволы и спустил крючок.

 

Пуля пробила Тимке ребра, вошла в легкие, он рухнул навзничь. Верочка шарахнулась в сторону, заголосила.

 

— Ружье, — хрипел, захлебываясь кровью, Тимка. — Ружье…

 

Верочка упала перед ним на колени. Тимка из последних сил повернулся на бок, стянул ружейный ремень с плеча.

 

— Помоги. Помоги мне!

 

Верочка подхватила его, приподняла. Сквозь застившее глаза кровавое марево Тимка разглядел целящегося в них распластавшегося между двух камней мужика. Чудом удерживая сознание, Тимка навел на него ружье, и в этот момент раздался рев. За спиной у стрелка поднялась в рост, будто вынырнула из‑под земли, исполинская фигура. Тимка ахнул, ладони разжались, двустволка грянулась оземь. Так и есть, из‑под земли, успел понять Тимка. Днем эта тварь отсыпается в логовах, выстрел ее разбудил. Все, конец…
 

Волна боли хлестанула по сердцу. Сознание отлетело прочь.

 

Надрывая жилы, Верочка на себе тащила раненого на юго‑восток — по компасу, что стянула с оторванной от тела руки раздавленного чудовищем стрелка. Изредка Тимка приходил в себя и тогда молил его бросить. Потом проваливался в беспамятство и затихал.

 

Верочка не знала, почему тварь, пожрав раздавленную ножищами жертву, не расправилась с ними двумя, а, раскачиваясь, потопала прочь. Может быть, монстр насытился. А может, смилостивился и решил их пощадить. Или оставил про запас. Живыми, чтоб не протухли.

 

Верочка тащила. Падала, поднималась и тащила опять. День сменялся ночью, потом та сходила на нет, и начинался новый день. Она тащила. Еще и еще. Она не знала, сколько суток прошло: время слиплось в тягучий, вязкий сгусток, который никак не кончался.
 

Когда оттуда, куда они шли, донесся нарастающий шум, Верочка не сразу поняла, что его издает катящийся по рельсам поезд. Сил не осталось больше. Верочка упала лицом вниз, не удержав Тимку.

 

Когда она очнулась, было темно. Медленно, в четыре приема, Верочка поднялась. Ухватила бесчувственного Тимку за плечи и волоком потащила на юго‑восток. Шума от поезда слышно не было. Вместо него с севера донесся тяжелый размеренный гул, будто кто‑то невидимый методично и яростно колотил по земле. Верочка остановилась, вместе с Тимкой тяжело осела в траву. Сил не было. И жизни осталось чуть. Когда на северном горизонте вздыбилась исполинская уродливая фигура, Верочка закрыла глаза.

 

Чудовищный топот приближался, нарастал, а потом вдруг стих. На Верочку навалилась тишина. Это было страшнее, ужаснее всего. Она разлепила веки. Гигантская тварь стояла шагах в десяти, гнойно‑желтого цвета глаза, казалось, прожигали Верочку огнем.
 

— Давай, — бессильно выдохнула она. — Давай, убей меня.

 

Монстр взревел. Развернулся и косолапо потопал прочь.

 

Верочка не знала, сколько просидела на земле, ни о чем не думая и не в силах подняться.
 

— Что? — прохрипел очнувшийся Тимка. — Что это было?

 

Верочка встрепенулась.

 

— Смерть, — выдавила из себя Верочка. — Нет, не смерть. Жизнь.

 

Она поднялась. Подхватила Тимку под мышки и, собрав все, что в ней еще оставалось, потащила к железной дороге.   



Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №133. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".