Классный журнал

Варвара
Бизяева

Бездонка в Гнёздове

Отпуск — дело добровольное. И я уже не первый год встречаю его «в поле». Сижу на коленях на земле, пока оглушительно стрекочут кузнечики в безысходной жаре. В ушах понемногу начинает звенеть. Слепень, забравшийся под рубашку, затаился и даже не жужжит (наконец‑то нашел тенек, и нет смысла беспокоить свое убежище). Я снова и снова скребу совком землю, стараясь углубляться не более чем на пару миллиметров на своем участке. И вот с соседнего квадрата раскопа слышится отчетливое: «Находка!»

Интонация у этого возгласа особенная — слегка восторженная. Но чуткое ухо распознает в ней торжественно‑обреченные нотки. Ведь находка — это не просто удачный улов. Это еще процесс со своим церемониалом. А если проще, то это бюрократия, восставшая из культурного слоя, чтобы добить живых. И вот я уже иду к нивелиру походкой человека, принявшего неизбежное. Где‑то в голове еще теплится надежда, что товарища подвело зрение или земля в своем коварстве сыграла с ним шутку. Но ухо уже ловит шепоток про ржавую пластину.

На угнетающей живую мысль жаре подхожу к нивелиру. Его можно назвать идолом из технической эпохи, которому периодически приносят в жертву собственный рассудок. Мучаюсь я, потому что никто не должен искать легких путей и выставлять нивелир с поправкой 100. Это для слабаков! Настоящие профессионалы сначала отыщут сносное местечко в поле среди муравейников, а потом, добившись ровного уровня под аппаратом, обнаружат, что провели ритуал выставления треноги с недостаточным почтением. И теперь до конца дня мы наказаны тем, что вычитаем поправку в 137 см из всех показаний. Настроив резкость и смирившись с потом, который упорно капает с бровей, под звуки нервного жужжания забеспокоившегося слепня заглядываю в окуляр.
 

А началось все 14 лет назад с объявления в университете. Там говорилось что‑то про знаменитый перевалочный и ремесленный пункт пути из «варяг в греки» и археологическую экспедицию. Последние слова сработали моментально как сильнейший магнит. Тогда археология представлялась мне захватывающим фильмом про раскопки динозавров с кадрами из приключений Индианы Джонса. Возможно, даже восставшими мумиями. А вот идея про семь часов с совком или лопатой в яме, полной корней и глины, в голову не приходила. Так что я с храбростью человека, который ничего не понимает, решилась поехать в Гнёздово — крупнейший археологический комплекс в Евразии периода образования древнерусского государства и по совместительству крупнейший генератор черепков керамики IX–XI веков, название которого в тот момент не говорило мне примерно ничего. С тем же успехом оно могло называться «Очень большое историческое место, где много исторических штук».

Свою первую находку я помню до сих пор: это был черепок горшка X века с рисунком. Воображение немедленно рисует что‑то солидное, достойное музейной витрины и подсветки, например половину сосуда. Но мой кусок керамики был размером примерно 4х3 сантиметра. Небольшой неровный кусочек обожженной глины, который до очистки выглядел так, будто природа сама случайно произвела этот гладковатый камень. Но когда землю счистили и проступил узор из зигзагообразной линии, стало понятно, что тысячу лет назад чьи‑то руки этот горшок слепили, обожгли, приготовили в нем что‑то… Археология, как оказалось, построена на умении испытывать экзистенциальный восторг от объектов, которые человек в обычной жизни подтолкнул бы ногой к мусорке.
 

Но вернемся к металлической плас-тине. Кажется, этому куску ржавчины уже подыскали академическое название для временного удостоверения личности. Я фиксирую ее местоположение на чертеже и описываю координаты в мини‑паспорте (полноценный ей выдадут потом в музее). Обтекаемо пишу про состав, форму и размер. Потому что где я, а где аппарат РФА. Солнце, конечно, припекает, но до открытия таких сверхспособностей мне еще далеко. И вот снова можно взять совок и начать накапывать землю в таз. Но внезапно я оглашаю поле диким криком. Потому что совершенно не ждала в гости ужа. Он, надо признать, любит сдержанные восторги и поэтому старается скрыться. Особенно мило, если при этом он не растеряется и случайно не свалится прямо ко мне в раскоп. Надо признать, яма в поле, особенно с идеально ровными стенками, является западней для всего живого, у кого плохая реакция и короткие лапки. А также для всех, кто отбился от стада или гуляет под при-смотром не самого бдительного пастуха. Гости и зрители порой бывают самые неожиданные. А ты попробуй вытащить из ямы упирающуюся корову.

В Гнёздове есть область возле маленького озера под гордым названием Бездонка. Эта территория настолько сырая, что ежегодно спонсирует архео-логов изысканным развлечением под названием «мокрый раскоп». Это уникальный слой, в котором за более чем тысячу лет сохранилось дерево. Точнее, его фрагменты: деревянные настилы, донце берестяного короба, фрагменты весла и лодки, плетень… Дух захватывает, когда видишь настоящую повсе-дневность людей IX–XI веков. А еще дух захватывает у голосистого хора жаб, но они все же берут себя в лапы и продолжают свои арии. На периферии сознания мелькает мысль, что местная Тортилла специально еженощно подгоняет гнилую водицу через стенки раскопа и подбрасывает перегной с илистого дна старого озера, чтобы уже отвадить неуемных ученых от своих владений. Но археологи не любят непроверенные сказки.

И вот я тут. Поле, жара, подуспокоившийся слепень. Однообразная деятельность вызывает усталость, так что после перекуса бутербродами с землей хочется сменить деятельность. Это, кстати, не фетиш, просто желание плестись к какой‑нибудь проточной воде, чтобы отмыться от земли, давно ставшей частью кожного покрова, вряд ли появится. Так вот когда захочется сменить деятельность, то свои гостеприимные врата откроет промывка. Или просыпка.

Если так повезло, что рядом есть хотя бы болотистое нечто, то можно начинать танец счастья. Скоро все не распознанное под прикрытием земли предстанет передо мной в стыдливом неглиже. Бодрой струей ледяной или горячей, проточной или застойной, прозрачной или илистой воды я очищу накопанную землю, которую мне передают бережно упакованную в тазики. И вскоре увижу, что принесли кусок проволоки, маскировавшийся под корешок. И бусину, до этого похожую на засохшую горошину. Бисеринки, показавшиеся камушками, осколок стеклянного колечка… Если же водные ресурсы мне недоступны — что ж, спешу себя поздравить! Я накачаю руки и пресс. Ведь большое сито, висящее на сооруженных треногах, потребует от меня всех физических способностей для просеивания земли. Если земля еще и сырая, то получишь двойной эффект. И мышцы укрепишь, и объемы уйдут буквально на глазах.

Есть еще один обязательный вид развлечения — это дежурства в лагере. Если приготовление пищи на восьмерых дает мне возможность остаться в довольно приличном виде, то готовка на 30 человек всегда преподносит бонусы. Например, практику по всем видам живописи сажей — от легких акварельных разводов до густых мазков масляной краски. Эти неповторимые узоры ты найдешь повсюду — и на одежде, и на коже. Еще один бонус — это освобождение духа через медитацию. Потому как иначе два ведра овощей не почистить. И смирение духа. Потому что ни костер, ни полевая мазанка не позволяют вскипятить такие объемы быстро. В маленьких отрядах ты получаешь в награду несколько пар благодарных глаз. В больших экспедициях целый час чувствуешь витающую в воздухе благодарность и слушаешь звуки почти животного наслаждения. Достичь невиданных высот признательности возможно, если останется добавка. Но к таким ударам выражения благодарности нужно быть готовой. Так что слабонервные предпочитают удаляться, оставляя добавку на тихое разграбление.

Полевая жизнь удивительно быстро затягивает. Вы живете обособленно небольшой группой единомышленников, где все обязанности распределены и уклад жизни четко сформирован. Получается такой коммунизм в отдельно взятый период в отдельно взятом объединении. Каждый приехал ради благородной цели, отдает все силы и получает столько помощи, сколько ему могут оказать. Мы живем в довольно строгом режиме, в котором все строится вокруг результата. Среди рабочего дня, который приходит и уходит вместе с солнцем, не хватает сил на социальные маски. И люди становятся как‑то понятнее и ближе. И при этом стоит лишь одному элементу цепи нарушить необходимую отдачу, как посыплются и все остальные.

Для чего нужен весь этот труд? Возможно, для того, чтобы спустя время некий реставратор расчистил ту самую ржавую пластину. И опознал в ней волочильную доску с отверстиями, через которые тянули проволоку. Затем анализ состава фрагментов из отверстий выявит серебро. А исследователи придут к идее пересмотра уровня ювелирного искусства и возможностей мастеров в этом регионе. Еще все это было нужно для того, чтобы, вернувшись в свою квартиру в большом городе, посмотреть свежим взглядом на помещение, заполненное бесконечным количеством вещей… И спросить себя: а так ли все это нужно для счастья?   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №133. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".