Классный журнал

 

Продолжение. Начало см. в «РП» № 1 (131)

 

Можно считать, что все многочисленные телефонные книжки Орловой и Александрова за две недели были разобраны на молекулы.

 

Ни одна фамилия, ни одно женское имя хоть каким-то образом не давали ответ на загадку букв «З» или «Z».

 

Если подходящая мне по всем параметрам «З» в записных книжках отсутствовала вообще, то в дневниках ГВА она, оказалось, не-ожиданно всплыла в 1956 году.

 

Запись в дневнике, суббота, 31 марта 1956 года: «ЛПО требует убрать памятник. Старая история, что ее вспоминать? Аргументов у нее несколько. Памятника уже нет. Скульптор в свое время что-то требовал и, возможно, угрожал понятно кому и понятно почему. То, что произошло, произошло по его вине или нет? Кто теперь скажет? Хотя и скульптора уже нет. В довершение всего вмешалась еще и милая З, хотя она из нашего разговора ничего и не поняла. Просит сделать такой подарок ЛПО. Говорит, что еще тогда они этого мастодонта ненавидели и на съемках это обсуждали. Голос у З, конечно, выдающийся. Долго смеялись. Хороший вечер получился. И ужин отличный».

 

И еще одна строчка. «Несчастная З».

 

Ничего не понимаю. Выходит, что эта самая «З», с которой произошло что-то ужасное, много лет спустя жива и здорова и очень даже хорошо общается как с Орловой, так и с Александровым? А почему тогда она несчастная? Бред? Бред.

 

В кабинет шефа из своего офиса зашел с какими-то бумагами мой лучший друг Владимир Бершадер. Лучший по всем параметрам. Его советы и принимаемые решения дорого стоят. Хорошо, что рядом работают такие мозги.

 

— Буква «З» снова всплыла. Сойти с ума.

 

— Позволишь пару вопросов?

 

— Все, что хочешь.

 

— Ты уверен, что все те упоминания букв «З/Z» относятся к 1930-м годам, потом пропадают и возникают снова в 1956-м?

 

— Уверен на сто процентов, но наговори все вопросы, пожалуйста. Мне так будет легче продвигаться.

 

— Следующий вопрос — не вопрос, а утверждение. Так вот, мы часто не видим себя со стороны. И бывает, что сами не замечаем своего же собственного состояния. Я знаю тебя много десятков лет. И знаю хорошо. Ты интуитивно занялся разгадкой чего-то очень важного. Очень серьезного. Очень глубокого. Каждый раз, когда я вижу тебя в таком, как это сказать, духовном потрясении, что ли, происходит какой-то монументальный сдвиг, или важное решение, или какой-то переворот в судьбе или судьбах. Ты уверен, что просто расследуешь архив Орловой и Александрова?

 

— Вообще-то да. Но в чем-то ты прав. С тех пор, как я занялся «Z/З», меня просто лихорадит. Буквы не выходят из головы. Я с ними ложусь спать, я с ними завтракаю, и я с ними же пока в глубоком тупике. У тебя есть все-таки еще хоть какие-то вопросы или мысли?

 

— Есть. Берем за основу страшный 37-й год. Еще раз: ты же уверен, что упоминаешь о буквах из тех лет?

 

— Да, уверен.

 

— А потом буква «З» возникает почти 20 лет спустя. Буква, может, и одна и та же, а человек-то другой… Может такое быть?

 

— Может. Правда, есть еще одна вещь. Кроме одного-единственного упоминания в дневнике в 1956 году, я больше «З» не встречал.

 

— Сейчас трудно представить настроение человека, пишущего дневник в каком-то часу ночи или даже вечера. А вдруг он торопился? Я бы на твоем месте посмотрел, какие памятники снесли в 1956 году. Вот это интересно… Только что закончился ХХ съезд компартии. Хрущев развенчал Иосифа Виссарионовича и его культ личности. Со стопроцентной уверенностью можно говорить о том, что речь идет о сносе памятника Сталину. Извини, но я пришел рассказать тебе о нашем деле на Кипре. Наш процессуальный противник пропустил срок апелляции. Что ты хочешь делать теперь? Скажи мне. Кроме того, список памятников Сталину, снесенных в 1956 году, сразу после разоблачения «культа личности», как тогда говорили, я подготовлю. Посмотрю оставшиеся ресторанные чеки в архиве. Может быть, там что-то найду. Какую дату ты называл? 31 марта 1956 года? Я не ошибаюсь? Но сначала давай решим, что делать с апелляцией.

 

Предложив Владимиру не препятствовать, а, скорее, разрешить противной стороне восстановить сроки, я практически сжигал все мосты. Если суд им откажет, то мы очень благородно поступили. Переговоры по основному вопросу пойдут явно с этим подтекстом. Если же суд пойдет стороне навстречу и будет назначено апелляционное слушание, то я уверен в том, что мы и его выиграем, как выиг-рали первую инстанцию. Кроме того, судья будет смотреть на нас как на сторону, уверенную в своей правоте. В противном случае мы бы сопротивлялись и препятствовали противнику. А в случае, если придется сесть за стол и договариваться? На переговоры, как я всегда говорю, надо идти только с позиции силы. А консенсус, который все ищут, никогда не должен заключаться в том, чтобы всем было хорошо. Хорошо должно быть моему клиенту. Остальное вторично.

 

Самый лучший ужин для меня — это чай. Если не поесть на ночь, то легко спится и хорошо думается. А тут есть над чем подумать.

 

Как можно убрать памятник, который давно снесли?

 

Кто такой скульптор, который что-то требовал понятно у кого?

 

«З» и Орлова «еще тогда на съемках ненавидели этого мастодонта». О чем речь вообще?

 

Надо проверить все-таки, какие памятники сносили в 1956 году. И главное, какое отношение к этому имел Григорий Александров. Одну секундочку… Давно снесли — это не март 1956 года. Это может быть намного раньше. А почему убрать снесенный памятник — это подарок Орловой, утверждает таинственная «З»? Может быть, снесенный когда-то памятник лежит на даче во Внуково и его наконец надо убрать оттуда? Какая-то дикость.

 

Надо будет на днях посмотреть список Бершадера со всеми памятниками, снесенными в 1950-х годах после смерти Сталина. Должно быть, немало. Но при чем здесь Орлова?

 

Домой немедленно. Душ, немного почитать, подумать и спать, спать, спать.

 

Завтра наступило только послезавтра.

 

Весь день практически до самой ночи мы с Володей готовили исковое заявление для суда в Женеве. Снесенному памятнику в арбитражном иске на французском языке места не было.

 

Не было, но оно и к лучшему. Надо переключиться. Однако в следующую ночь, пока я спал, Вова перерыл все, что можно, сгруппировав нереальную груду интересующей меня информации. Гигантская работа. Теперь информация была, но пользы от нее не было никакой.

 

Во-первых, список памятников, снесенных начиная с 1956-го и вплоть до 1961 года, ничего не дал.

 

Вова взял эту вилку (1956–1961 гг.) абсолютно правильно. ХХ съезд и знаменитый доклад Хрущева, положивший конец культу Сталина, — это февраль 1956 года. А вынесли забальзамированного вождя из Мавзолея, оставив Ленина в одиночестве, в 1961 году. Так вот, между этими двумя датами сносили всё и везде по всему огромному Советскому Союзу. Только Александров к этому никакого отношения не имел.

 

Во-вторых, буква «З» оказалась вообще единичным упоминанием в том марте 1956 года в дневнике ГВА. После этой даты она ни разу не встречалась ни в дневниках, ни в записках. Просто исчезла и все.

 

Пока и снос памятника, и буква оказались путем в никуда.

 

Правда, Вова нашел чек из ресторана ЦеДРИ — Центрального дома работников искусств — от 31 марта 1956 года. Два шницеля по-министерски, рубленая котлета и шашлык. Четыре горячих блюда, не считая закусок. Сзади надпись: «З с Т и мы». Намного легче не стало.

 

Вот что не выходило из головы, так это упоминание голоса «З», который так веселил Александрова. Это была ниточка, за которую стоило потянуть.

 

Вечером я набрал телефон своей вгиковской любви Ольги Рейзен.

 

Внучка уникального, а в свое время главного баса Большого театра, любимца все того же Сталина, народного артиста СССР Марка Осиповича Рейзена училась со мной во ВГИКе на киноведческом факультете.

 

Папа красавицы Ольги был известным советским очень талантливым драматургом и сценаристом. Кирилл Рапопорт.

 

Отчим — Григорий Борисович Марьямов, сокращенно МГБ, — может быть, один из самых деятельных и талантливых организаторов кинопроизводства в СССР, кроме того, он был еще и редактором, и кинокритиком, и драматургом. Оргсекретарь и член правления Союза кинематографистов. Это благодаря его усилиям были построены Дома творчества в Репино под Ленинградом, в Пицунде на берегу самого синего Черного моря, а также Дом ветеранов кино в Матвеевском, под Москвой. Уникальный человек. Знал всех, и все знали его. Но для меня самое главное, что МГБ обожал свою падчерицу. А как такую девочку можно было не любить? Сама Ольга династию не предала, и выпускница ВГИКа сейчас в наших родных стенах еще и преподает.

 

Короче говоря, первая любовь могла мне помочь.

 

— Привет, солнце, как ты?

 

— Доброе утро, Сашечка. Вроде все хорошо. Преподаю, пишу, помогаю воспитывать внуков. Наконец добилась разрешения, и скоро установят мемориальную доску дедушке. Ты не представляешь, чего и каких трудов мне это стоило. Придешь на открытие? Извини, это не вопрос. Ты придешь на открытие. И все. Как сам?

 

Легендарный Брюсов переулок. Легендарный дом Большого театра. Давно пора было это сделать. Молодец, Ольга. Не зря был по уши влюблен.

 

— Извини, что дергаю. У меня к тебе быстрый вопрос. Вернее, к твоей памяти. Чей женский голос мог веселить Григория Васильевича Александрова в 1956 году? И еще подсказка: это подруга, хотя подруг, по-моему, у нее не было, ну, скажем, хорошая знакомая, приятельница Любови Орловой. Он в дневнике обозначал ее буквой «З». Кроме того, с Орловой и Александровым ужинали вместе. Еще с этой «З» был некий «Т». Похоже, что все были в хороших отношениях. Ужинали в ЦеДРИ.

 

— Голос — в смысле у певицы?

 

— Нет, не думаю. Певица не могла смешить своим, скажем, сопрано в ресторане. Просто голос, который почему-то был определяющей чертой. Или одной из них.

 

— Сашка, ты что? Сам же все прекрасно знаешь. Рина Зеленая, конечно.

 

Бестолочь. Конечно, она, как я мог забыть?! Мои родители с ней дружили, они в свое время даже поменялись квартирами. По-моему, просто от скуки. Рина Зеленая и ее муж переехали в Большой Харитоньевский переулок, а мы в их дом. Улица Горького, дом 6. Теперь Тверская. Голос Рины Зеленой… Теперь кое-что проясняется. Но прежде надо пригласить Олю на ужин. Всегда полно тем, о чем хочется поговорить, и, безусловно, есть что вспомнить.

 

— А ты помнишь, как меня на руках носил?

 

Про голос Рины Зеленой я мог и забыть. А вот про это никогда.

 

Договорившись о встрече, закрыв глаза и прижав очки плотнее к переносице (так лучше думается), я начал восстанавливать всю цепочку.

 

Итак, голос Екатерины Васильевны.

 

Всегда чувствовал нечто брезгливое к избитым выражениям типа «его величество случай» и «красной нитью». Говоря о биографии Рины Зеленой, надо скорее ссылаться на то, что однажды представилась возможность и выдающаяся эксцентричная актриса ее использовала. Это бы все равно когда-нибудь произошло. Просто настал момент. Их было всего две на нашем экране. Такие разные и такие обожаемые всеми. Фаина Раневская и не менее уникальная Рина Зеленая.

 

На одном из концертов в 1929 году Григорий Ярон (один из основателей Московского театра оперетты и его первый художественный руководитель) должен был выступать с каким-то смешным скетчем. Однако, со слов замечательного артиста, его отравила знакомая дама пирожным с заварным кремом. В состоянии, в котором он был, выступать на сцене было исключено. И тут нашлась Рина Зеленая. Детским надтреснутым и потрясающе смешным голосом она прочла со сцены «Мойдодыр» Корнея Ивановича Чуковского. Зал потонул в хохоте. Когда небольшого роста актриса начала шептать про то, как «вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой выбегает», зрители уже корчились в судорогах. Серьезная часть амплуа комедийной актрисы была предопределена. Так сложился ее жанр «О маленьких для больших», или «Взрослым о детях».

 

Мало этого, Зеленая была в великолепных отношениях с Григорием Александровым. Он любил ее как одну из лучших актрис эпизода в нашем кинематографе, и она делала для него из своих крошечных ролей шедевры. Екатерина Васильевна снялась у него в фильмах «Светлый путь» (первоначальное название «Золушка». Сталину лента не понравилась), «Встреча на Эльбе» и «Весна». Замужем она была за… Стоп. Вот это поворот сюжета…

 

 

«Скульптор», «вырезать памятник», «требовал» — все это вертелось в голове и наконец начало принимать кое-какие очертания.

 

Советский архитектор, скульптор, преподаватель, реставратор Константин (Котэ) Топуридзе оставил нам в наследство огромное количество шедевров. Фонтаны ВДНХ «Дружба народов», «Золотой колос», «Каменный цветок», Лефортовский мост, Дом авиатора на Ленинградском проспекте, Театр Эстрады на Большой Садовой, гранитные набережные. А сколько исторических объектов он отреставрировал после войны! Говорят, к тому же Топуридзе был очаровательным человеком и эрудитом. Не зря супруга называла его ангелом и котиком (скорее всего, производное от Котэ). Любовь всей его жизни, его жена, его муза — Рина Зеленая.

 

Но это точно не «тот» скульптор. Того давно нет. А Константин Топуридзе на момент записи в дневнике сидел в ресторане и ужинал вместе с супругой и Александровым с Орловой. Здесь что-то иное. Кажется, я опять немного запутался. Надо позвонить Володе. В трудную минуту размышлений человек должен услышать еще одно мнение.

 

— Вова, буква «З» 1956 года рождения оказалась Риной Зеленой. Она действительно хорошая знакомая Орловой, почти подруга и одна из любимых актрис Александрова. Замужем Зеленая была за известным и очень талантливым скульптором Константином Топуридзе. Помнишь, ты нашел надпись на обороте счета из ресторана? «Т» — Топуридзе. 

«З» — его супруга Зеленая. Про него все говорили только одно: очаровательный, мягкий, интеллигентнейший человек. Топуридзе, конечно, скульптор, но живой и осязаемый на 31 марта 1956 года. Согласен?

 

— Даже пари принимать не буду. Все точно, я даже где-то о нем читал. Он архитектор? Скульптор? Это Топуридзе построил знаменитый фонтан «Дружба народов»? А что до этого там было? Он же еще много чего сделал в Москве. Какой-то мост, не помню, правда, какой. Алло, алло? Саша, ты там? Не слышу.

 

У меня не было слов. Что может быть важнее одного очень вовремя заданного вопроса? Сколько раз это было со мной на судах, когда на казуистический вопрос-ловушку у процессуальных противников не находилось ответа и вся выстроенная «врагами» система рушилась за считанные секунды! Правильно и вовремя поставленный вопрос — один из ключей к победе. А казалось бы, всего лишь вопрос.

 

— Вова, извини, я занят. Потом поговорим.

 

— Так это ты же мне позвонил.

 

— Я, я. Пока. Перезвоню. Прости. Мне надо срочно что-то проверить. И кстати, с меня подарок.

 

— Какой? Я хочу новую клюшку для гольфа.

 

Но я уже разъединился. Неужели, чтобы решить метаморфозу с буквами «Z» и «З», мне надо пройти еще и через это?

 

Скорее всего, так и есть. Как-то далеко я забрался от первоначальных изысканий… Но интуитивно, где-то под кожей, я чувствовал, что за всем этим стоит нечто большее, чем простое упоминание человека в дневнике режиссера Александрова. Мог ли я предположить, что все то, что мне предстояло расшифровать, проанализировать, узнать или рассекретить, придется так скрупулезно описывать? Конечно, нет. Я просто чувствовал какую-то внутреннюю дрожь охотника или, скорее, ощущение грядущей схватки с хорошо спрятанным, зарытым, замурованным страшным прошлым. С прошлым, которое парадоксально, неожиданно и неожидаемо могло перевернуть новую страницу нашей отечественной и так совсем не простой истории.

 

Не помню, как я оказался в своем кабинете. Как лунатик, на автомате я двигался по своей собственной квартире, доставая с многочисленных полок необходимые мне книги, папки, журналы.

 

Надо было все проверить, и даже на микроскопическую ошибку я не имел права. Благодаря, казалось бы, невзрачной мелочи все могло полететь в тартарары.

 

Из всех снесенных вождей снос этого огромного монумента — самый загадочный.

 

Многочисленные памятники, статуи, мозаичные панно, воспевавшие великого кормчего всех народов Иосифа Виссарионовича Сталина, уничтожали после исторического ХХ съезда КПСС, состоявшегося в феврале 1956 года, повсеместно. Все это Вова уже изучил. И все это ничего не дало.

 

Да, действительно, на закрытом заседании Никита Сергеевич Хрущев выступил со своим историческим докладом «О культе личности и его последствиях». В течение нескольких часов он перечислял массовые преступления, имевшие место в нашей стране начиная с 1930-х годов и до самой смерти Сталина. Вина за все это возлагалась на вождя всех времен и народов. Благо на том свете он был менее опасен, чем на этом.

 

За стеной Кремля страну уже ждали реабилитация живых и мертвых, оттепель и снос всех видов «продолжателей дела Ленина» как наследия культа личности Иосифа Сталина.

 

Все это я очень хорошо знал. Но в одном я должен был убедиться еще раз.

 

Что же меня повело не в ту сторону, когда я читал дневник про снос памятника, про то, что пора его вырезать откуда-то, и про скульптора?

 

Знание архива и фильмографии ГВА давало мне точное понимание того, что уже в фильмах, сделанных после Великой Отечественной войны, никакие памятники Сталину не фигурировали. Сносить же все начали по стране исключительно после ХХ съезда. Запись в дневнике датируется мартом 1956 года. То есть, на первый взгляд, налицо неимоверная путаница. Кто мог осмелиться снести памятник вождю до 1956 года? Никто и никогда. Но в дневнике ясно было написано: «памятника давно нет». Это-то и сбило меня с толку. Мне предстояло добраться до тайны «нехорошего скульптора»…

 

Володя своим вопросом, что было на «этом» месте до возведения фонтана «Дружба народов», натолкнул меня на единственно правильный путь и уникальный случай в истории правления отца всех народов. Огромный, величественный и, кстати, мастерски сделанный памятник Сталину, практически открывавший главную выставку страны, был снесен еще при жизни генералиссимуса в 1951 году! И это несмотря на то, что памятник фигурировал в канонических фильмах эпохи: «Свинарка и пастух» Пырьева, «Подкидыш» Лукашевич (к слову, сценарий Агнии Барто и Рины Зеленой) и «Светлый путь» Григория Александрова.

 

Пятнадцатиметровая скульптура с 10-метровым постаментом была символом ВСХВ. Кроме того, монумент был расположен на некой приподнятой площадке, обрамленной по периметру кустарником.

 

За создание скульптуры автор был премирован Сталинской премией первой степени.

То есть вещь своего рода сакральная. И вдруг реконструкция (говоря по-простому — снос) одобрена Самим, с неожиданной и убийственной формулировкой. Вот полная цитата или почти приговор:

«Черты величайшего гуманизма Сталина не нашли в его монументе на ВСХВ должного выражения. Неисчерпаемая глубина мысли этого человека, его горячая любовь ко всему лучшему, что есть в людях, его простота, предельная ясность оказались как бы исключенными из поля зрения скульптора Меркурова. Он опус-тил высокие человеческие черты личности Сталина. Созданный им образ слишком односторонний, слишком схематичен в своем содержании. Правильно ощущая исторически масштаб своей темы, скульптор не смог выразить ее глубочайшего содержания, сведя свою задачу к чисто внешнему выражению».

 

То есть с 1939 года «черты гуманизма» и «неисчерпаемая глубина мысли» находили в скульптуре свое выражение, за что, собственно, и была присуждена главная награда страны — Сталинская премия, а в 1951 году что-то произошло, и вся глубина мысли исчезла. Начисто исчезла. Так не бывает…

 

Когда Владимир Бершадер говорил о том, что на месте снесенного памятника поставили фонтан «Дружба народов», он чуть ошибался. На том месте, где стоял 25-метровый исполин (напомню: 10 метров постамент и 15 метров статуя), появился фонтан «Каменный цветок». Но суть странного сноса от этого не изменилась.

 

Мало этого, к открытию в 1954 году реконструированной выставки были сохранены на территории два памятника Сталину и многочисленные изображения в виде барельефов и мозаики. Исчез только главный монумент. Причем исчез совсем. И это не шутка. Никто не знает, разломали ли его (кто те люди и как они могли посметь при жизни ИВС разбивать его изображение кувалдами?! Невозможно представить). А может, его не разбили, а где-то закопали? Интересно, где? Место до сегодняшнего дня не обнаружено. Есть еще, конечно, возможность, что его вывезли куда-то и там погребли-взорвали-распилили, но таких данных ни у кого нет. Можно, безусловно, представить, что всех инженеров и рабочих, демонтировавших этого циклопа, затем арестовали и казнили. Но даже в самые зловещие времена это было нереально. В такую версию верится с трудом. Честно говоря, совсем не верится. Но куда-то, как-то и зачем-то он делся? Кошмар. Еще одна загадка на пустом месте. В прямом смысле этого слова.

 

«Интересно, я все дальше и дальше ухожу от загадочной буквы “З” или все-таки приближаюсь к ее тайне?» — подумал я, прежде чем потушить свет в спальне.

Как раз в это время раздался звонок.

 

— Разбудил? Это хорошо. Слушай, я ошибся. На месте памятника работы Меркурова построили не фонтан «Дружба народов», а «Каменный цветок».

 

— Да, я знаю. Спасибо. Принципиального значения это не имеет. Тут что-то другое.

 

— Я как раз по этому поводу и звоню. Другое — это сам скульптор Меркуров. Я посмотрел его биографию. Там такое… Ты ахнешь.

 

Сноска № 4.
Знаменитый «Внуковский архив»

Сегодня уже никто не узнает и не скажет, что собой представлял архив Орловой и Александрова в тот момент, когда он доставался внуку режиссера. Те «остатки», которые мне продал Гриша, были, конечно, более-менее тщательно описаны моими помощниками. Двадцать четыре картонные коробки с фотографиями, шесть коробок и два чемодана с дневниками и записками, книги — 204 штуки, сценарии разных авторов — 68 рукописей, раскадровки фильмов, сувениры-безделушки-артефакты — 12 коробок, посуда, вазы, бытовая утварь — много, но в основном в убитом состоянии, косметологические приборы из Швейцарии 1950-х годов — два, перчатки — две штуки, рисунки — 128 единиц, коробки для шляп, афиша к фильму «Веселые ребята». Более-менее все. Забыл: еще старая мебель.

 

В архиве не было ни одной драгоценности, ни одного ордена, ни документов к орденам, ни даже завалящей запонки или дешевой броши. Ни одной картины, хотя на фото старых интерьеров дачи их много. Знаменитых костяных туалетных принадлежностей с трюмо народной актрисы не было и следа. Пропали все меха и платья. Вообще одежды не было никакой.

 

Когда я задал Грише вопрос про то, что, как мне кажется, много чего из дома исчезло, друг детства довольно искренне рассмеялся: «Ты знаешь, старик, большую часть вещей я продал в самом начале. Ну там всякие ожерелья, кольца, браслеты, броши, ордена, меха. Мне это было не нужно. Старье какое-то. Приезжали дилеры и, как мне кажется, давали неплохие деньги. Ну, я и продавал. Плакатов было, наверное, тридцать-сорок, в основном 1920-х годов. Они шли подороже, чем 1930–1940-е. Там всякие Родченко и Дзига Вертов просто нарасхват. Дураки покупали и покупали. Я был доволен. Еще раз говорю: мне это старье никогда не было интересно. Когда заселились арендаторы-французы, они честно спросили меня: что с этим делать? Я им так и сказал: “А что хотите”. Они все сгрудили в сарай. Но кое-что кому-то дарили. Что-то себе, наверное, забрали. Когда французы съехали, я начал тихонько ставить на аукционы фотографии и письма. А потом решил позвонить тебе».

 

Загадка, почему в такой семье и в таком архиве не было ни афиш, ни плакатов, постепенно рассеивалась. Но были и странные находки. В том же сарае я нашел большие настольные часы Cartier. Типичные для периода ар-деко. Безусловный шедевр своего времени. Там же — страшно замызганная рамка в виде красной звезды работы Cristian Dior. Насколько удалось выяснить — специальный подарок для Любови Петровны во время ее поездки на фестиваль в Канны. Естественно, сегодня все отреставрировано и находится в музее. Однако бесчисленное количество вещей пропало навсегда.

 

Сохранились фото интерьеров старой дачи. На них отчетливо видны и фотографии, и картины на стенах дома. Две знаменитые черно-белые композиции главного фотографа первой половины ХХ века Ман Рея пропали. Правда, несколько лет назад я увидел их на одном из больших лондонских аукционов. Одна ушла за 480 тысяч евро, другая за 420 тысяч. Тот, кто их украл или недорого купил у Гриши, хорошо разбирался в искусстве ХХ века.

 

Мне пришлось собирать архив заново. Не с нуля, безусловно, конечно, нет. База была, и она была потрясающая. Однако все равно непонятно, что же было изначально. Я был уверен, что без этого моя работа будет какой-то куцей, что ли. Неполной и недостаточной, если хотите. Сказано — сделано, и я начал действовать.

 

Сегодня в музее уже около 70 плакатов, процентов на двадцать прибавилось фотографий, рукописей и артефактов. Удалось выкупить несколько картин и рисунков. Не говоря уже о том, что вся территория дачи опять собрана воедино. Как и было когда-то.

 

Как шутят мои искусствоведы, архив оказался на редкость живым и растущим организмом.

 

По стране и за рубежом постоянно работают 10–12 спекулянтов, которые разыскивают все, что касается наших героев. Иногда приносят удивительные вещи.

 

Одна девушка как-то пришла с довольно внушительным чемоданом. Внутри оказались бесценные для музея сокровища. Большой альбом-раскадровка к фильму «Цирк», зонтик ЛПО, с которым она выступала еще в музыкальном театре Станиславского, рисунки Александрова и Эйзенштейна, около 100 интереснейших фотографий и дивная коллекция театральных программок 1930–1960-х годов.

 

Выяснилось, что, когда роман с одним из арендаторов дачи закончился, в виде «отступного» девушке выдали тот самый чемодан со всем содержимым. Интересный подход. Такой новый раздел имущества. Причем чужого.

 

Наша кинодива и любимица публики Наташа Селезнева подарила мне свою фотографию со съемок (киностудия «Мосфильм»), на которой она запечатлена в парике Орловой. Портрет занял очень почетное место среди экспонатов.

 

Пришлось отреставрировать всю мебель и восстановить дачу по изначальным чертежам.

Одно было и остается понятным. Скупка всего имеющего отношение к жизни и творчеству Любови Петровны Орловой и Григория Васильевича Александрова — безостановочный процесс.

 

Может быть, в этом и состоит коллекционерское счастье. По крайней мере, мое.

 

 

Владимир Бершадер, друг и партнер, сказал: «Ты ахнешь».

 

Ахнуть можно, когда твоя команда проигрывает два мяча, а за 15 минут до окончания матча сравнивает счет и в результате выигрывает. Или когда твой ребенок вместо положенной двойки по алгебре приносит домой четверку. Вот тут можно ахнуть. Но то, что Вова мне рассказывал, иногда зачитывая по телефону выдержки из найденных текстов, в слово «ахнешь» не укладывалось. Тут надо падать в обморок.

 

Между тем начало телефонного разговора совершенно не предвещало мне грядущую бессонную ночь.

 

— Не знаю, насколько ты хорошо знаешь биографию Сергея Меркурова.

 

— Очень общие и неглубокие сведения. Скульптор-монумен-талист. Такой, знаешь, Зураб Церетели первой половины прошлого века. Еще прославился своими многочисленными посмертными масками. Какое-то неприятное занятие, я тебе скажу. По-моему, он то ли грек, то ли армянин. Его авторству принадлежат каких-то три самых больших памятника. Не знаю, как в мире или Европе, но в нашей стране точно. Думаю, что один из этих гигантов — тот самый, с сельскохозяйственной выставки, исчезнувший куда-то в неизвестном направлении. Пожалуй, все. Думаю, что грузин Котэ Топуридзе, муж Рины Зеленой, интеллигент и аристократ, недолюбливал Меркурова как приспособленца. Но это мои догадки. Не более того. А что у него в биографии интересного?

 

— Что у него интересного? Да все. Сейчас расскажу. Для начала отложим в памяти одну вещь. Меркуров — практически ровесник Сосо Джугашвили, будущего Сталина. Он младше Иосифа всего лишь на три года.

 

— Это что-то значит?

 

— Да, безусловно. И мы к этому вернемся. Пока рано.

 

— Хорошо. Слушаю тебя внимательно.

 

— Смотри, Меркуров родился в греческой семье в Армении. Соответственно, с пеленок сразу три языка: армянский, греческий и русский. Утверждалось и никем не оспаривалось, что он происходит из рода Палеологов.

 

— Императорская династия правителей Византии?

 

— Да, она. И, кстати, самая долгая за всю историю Византии. Как ты знаешь, Софья Палеолог вышла замуж за царя Ивана III.

 

— Да, конечно. Дама была очень интересная. Перевезла огромное количество греческих и итальянских родственников, устроила их на государственные высшие должности и сама начала принимать послов. Хотя напрямую страной не управляла. Сейчас бы сказали — «суперагент влияния».

 

— Согласен. Но мне кажется, главное не это. Софья Палеолог была замужем за Иваном 30 лет и родила 12 детей. Укрепила власть царя внешней могущественной значимостью. Знаешь, что она сделала?

 

— Ну, это все знают. Она пригласила западноевропейских зодчих и художников, преобразивших раз и навсегда столицу. Это Софья построила Грановитую палату, Кремлевские башни, Благовещенский и Успенский соборы.

 

— Строительство памятников в Москве в этой семье в крови.

 

— Насмешил. Действительно, похоже, что это так.

 

— Между прочим, ее внук Иван Грозный бабушку боготворил. Но суть не в этом. Давай вернемся к Сергею Меркурову. Из Армении переехал в Тифлис. Потом учился и жил за границей — Швейцария, Германия, Франция. В 1930-х годах это должно было ему аукнуться. Ничего подобного. А если я тебе скажу, что в 1920-е годы он открыто возглавил масонскую ложу «Единое трудовое братство»? Это в СССР?! И опять за это ничего и никогда… Сделал неимоверное количество посмертных масок, включая Владимира Ильича Ленина. Говорят, что на всех стоит какая-то странная масонская печать. Потом стал монументалистом и получил две Сталинские премии. Кстати, одну за тот самый волшебно исчезнувший памятник. Распространил по стране ассирийско-вавилонский стиль огромных, подавляющих все и вся изваяний. Делал, что хотел, и ему все сходило с рук. Обласкан вождем до одури, до собственной непогрешимости, до личного культа. Безусловный талант. Мастер своего дела. А теперь — внимание.

 

— Что еще? Ты меня пугаешь.

 

— Один из главных музеев нашей страны обязан, говорю для значимости момента его полное название — Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина, в обиходе Пушкинский музей. Так вот, он вообще обязан Меркурову своей мировой известностью. Ему и только ему.

 

— Ты шутишь?

 

— Нет, я вполне серьезно. Через год после получения звания народного художника СССР, а именно в 1944 году, он был назначен директором Пушкинского музея. Меркуров принялся за работу, как за все, что он делал в жизни, с огромным энтузиазмом. Ты только послушай. Он реставрирует музей, пострадавший от бомбардировок во время Великой Отечественной войны, возобновляет раскопки, которые вел музей еще в 1927 году в Крыму и на Тамани, принимает в Москве вывезенный из Германии во время войны знаменитый Пергамский алтарь и картины из Дрезденской галереи, которые совершенно не собирался возвращать немцам. «Трофей есть трофей, и наша страна это заслужила». Это его слова. А там, как ты понимаешь, несметное количество картин феноменального уровня. Чего стоят только «Сикстинская мадонна» или та самая «Шоколадница»! Или еще — может быть, лучший — Вермеер из всех известных? Кстати, принимает весь этот багаж будущий легендарный директор Пушкинского Ирина Антонова. Излишне тебе говорить, что она полностью разделяла взгляды шефа? Так вот, так как он все хочет оставить в музее, он приглашает на реставрацию всего великого собрания, может быть, лучшего специалиста того времени Павла Корина. Но и это еще не главное. Главное — крепко сидишь? — в 1948 году Меркуров способствует закрытию Государственного музея нового западного искусства — был такой…

 

— И что?

 

— А то, что этот практически всевластный скульптор самолично делит коллекцию закрывшегося музея на две части. Одна часть отправляется в Ленинград, а 291 картина, более 70 скульптур, архивы музея, библиотека, коллекции плакатов, рисунков и гравюр передаются в Пушкинский музей. И знаешь, что получает ГМИИ? Ту свою самую главную коллекцию, можно сказать, жемчужину, на которой держится весь престиж музея на Волхонке, — французских импрессионистов и постимпрессионистов из собраний московских купцов-коллекционеров Сергея Щукина и Ивана Морозова! Без этого собрания это был бы просто неплохой локальный музейчик имени Пушкина. Слепки, копии и несколько холстов старых мастеров. Так, ничего особенного. А стал музеем высшего, мирового уровня с главной достопримечательностью — частью коллекций Щукина и Морозова. И все это сделал он один. Понимаешь, один он! В 1950 году он, навсегда вписав свое имя в историю музея, уходит с поста директора. Ты вдумайся, что он оставляет в наследство своим коллегам-наследникам, включая Ирину Александровну Антонову, естественно. Она, его подчиненная, сядет в директорское кресло практически десять лет спустя «всерьез и надолго», продолжая осуществлять идею Сергея Меркурова: сделать из ГМИИ имени Пушкина музей мирового уровня. Так вот что я тебе скажу. Он оставляет после себя музей с феноменальной коллекцией золота Трои, или, как еще говорят, золота Шлимана, всю (как он уже считает) перешедшую нам на веки веков коллекцию Дрезденской галереи, все трофеи из Германии, о которых мы еще не знаем, и лучшую в мире коллекцию импрессионистов (наследие Щукина и Морозова). Другими словами, на дату своего ухода с поста директора Пушкинского музея он оставляет Москве музей уровня Эрмитажа, Лувра или Прадо. А может быть, даже в чем-то и выше.

 

— Потрясающе. Есть вещи, которые я точно не знал. Это все до 1951 года. Потом начались на ровном месте неприятности, и Меркуров срочно на следующий год умирает. Только не понимаю: что произошло на самом деле?

 

— Это действительно очень странно. Вишенку на торте хочешь?

 

— Еще как. Только не пугай меня.

 

— Так вот. На фасаде Пушкинского музея по обе стороны от главного входа висят барельефы выдающихся директоров музея. Кстати, недавно повесили барельеф Антоновой. Абсолютно заслуженно, я считаю. После всего того, что я тебе рассказал, Меркуров заслужил быть увековеченным барельефом на музее, который он, по большому счету, практически создал. Весь музей и Министерство культуры ратовали за барельеф. Но вмешался его друг детства, и вся затея рухнула. А потом к этой идее уже не вернулись.

 

— Друг детства — Сталин?

 

— Конечно. Помнишь, мы говорили про то, что он чуть младше вождя? Так вот, они оба жили в Тифлисе в одно и то же время, кажется, с 1907 по 1909 год, и довольно тесно общались. Теперь сюрприз.

 

— Еще сюрприз? Ты смеешься…

 

— Как ты думаешь, кто у него двоюродный брат?

 

— Понятия не имею.

 

— Держись. Держись крепко. Сам Георгий Гурджиев. Как тебе такой поворот?

 

— Вот это да…

 

— Так мало этого. Они были очень близки и всю жизнь переписывались. Родственник-эмигрант за границей в 1937 году? Да это просто приговор за шпионаж и расстрел. А Меркурову — Сталинская премия. До отъезда из России Гурджиев в Москве вообще останавливался исключительно у своего двоюродного брата. Они были очень, просто очень близки. Сильно? Ты же хорошо знаешь биографию Гурджиева?

 

— Если ее вообще кто-то знает. Но я еще застал в Париже в середине 1970-х старичков, которые посещали его знаменитый кружок. Он, безусловно, личность неординарная. Впрочем, весь ХХ век состоит из удивительных персонажей. Что в политике, что в искусстве. Это сейчас за редким исключением все серо. А тогда…

 

— Расскажи про Гурджиева.

 

— Вова, два часа ночи.

 

— Ну и что? Расскажи. Я тебе час рассказывал про Меркурова. Твоя очередь.

 

— О нем можно говорить все, что угодно, ему можно верить или не верить, но одно бесспорно: Гурджиев — абсолютно уникальная и во многом, может быть, самая загадочная и таинственная личность ХХ века. Наполовину грек, наполовину армянин, дат рождения вообще три, многие знали про его дружбу со Сталиным еще со времени учебы обоих в Тифлисской духовной академии. Масон, утвердивший у своих учеников и последователей новое учение — так называемый «Четвертый путь». Похоже, что другим его учеником был Гитлер, но это, естественно, уже во время эмиграции Гурджиева, вернее, после его отъезда из России. Живя же в нашей стране, он на несколько лет исчез из поля зрения. В дальнейшем объяснял, что провел годы на Тибете, откуда вернулся совершенно другим человеком. До революции открыл свою школу с отделениями в Петербурге, Москве, Киеве и Тифлисе. Пользовался неимоверным авторитетом у своих последователей. И действительно, все, кого я знал, уверяли, что он из рода Палеологов. Некоторым, как, например, своему главному ученику и «соратнику» Успенскому, Гурджиев предоставил «неоспоримые» доказательства своего происхождения. Еще в первые годы ХХ века выстроил у себя в кружках пирамидальную модель управления.

 

— Это абсолютное подчинение низов вождю по пирамидальной лестнице власти?

 

— Совершенно верно. Если обратишь внимание, то сразу увидишь, что и Сталин, и Гитлер выстроили довольно схожую структуру подчинения. Просто Сталин, по версии самого гуру, доверился Гурджиеву и выиграл страшную схватку с нацистами или, вернее сказать, с другим учеником Георгия Ивановича. А Гитлер пошел своим путем и вполне естественно, к счастью для всех, проиграл. Впрочем, надо сказать, что первая половина прошлого века — это повальное увлечение эзотерикой. Так что страсть окружения фюрера к мистике ничего экстраординарного для того времени не представляет. Свастика — это же тибетский символ солнца, чуть видоизмененный. Кстати, Гурджиев говорил свободно на 18 языках. Где и когда он их выучил — тоже загадка. Со слов его французских врачей, перед смертью, в 1949 году, выйдя из комы, Гурджиев сел в больничной кровати, надел на себя красную шапочку, лежавшую всегда по его требованию на тумбочке, попросил сигарету и чашку кофе, затем, взглянув на людей вокруг себя, ясно сказал: «Задавайте вопросы, а то я скоро умру». Немного подождал, добавил: «Ну тогда ладно», посмотрел на оцепеневших врачей вокруг и умер.

 

— А что говорили твои старички, которые его знали в Париже?

 

— О, тут вообще все безумно интересно. Невероятно для нищего беженца Гражданской войны, но чистая правда: в октябре 1922 года Гурджиев открывает Институт гармоничного развития в замке Шато-дю-Приере, в Фонтенбло. Это под Парижем. Когда состоялось открытие этого института, все понимали, что произошло чудо. Гурджиев может повернуть историю вспять. Однако, как и в свое время в России, стоимость посещений занятий была очень высокой. Но суть не в этом. Гуру (а кто же он, если не гуру?) поражал всех своими захватывающими лекциями, магией слова и какой-то невероятной притягательностью. О нем ходили легенды, причем он сам их никогда не поддерживал и не обсуждал. Мистика, постоянно окутывавшая Гуржиева, была идентичной что в Российской империи до эмиграции, что после отъезда. Говорили, что Гурджиев способен появляться в разных местах в одно и то же время. Или, например, вход его учеников в некое погружение в самого себя и одновременно взгляд на себя со стороны сопровождался некими ритуальными танцами. Очевидно, люди входили в какой-то транс, но абсолютно все участники на следующий день не осознавали, какое количество времени они провели со своим Учителем. Более того, все уверяли, что это было некое состояние отрешенности и человек находился в комнате или в одиночестве, или один на один с Гурджиевым. Хотя на самом деле похоже, что их было в зале человек двадцать-тридцать. Время от времени в преддверии сложных уроков и погружений в прошлое или будущее Учитель надевал на себя что-то подобное украшению, некий не очень понятный, но довольно крупный кулон. Толстенькие два кольца (одно в другом), пронизанные насквозь шелковистым шнурком. Когда ему задавали вопрос об этом предмете, он обычно отмалчивался и лишь изредка говорил о том, что это тибетская печать владения миром с особыми надписями. Якобы печать можно было ставить разными способами, накладывая один оттиск на другой. Когда и где надо было делать оттиск, до сих пор понятно только «просвещенным». Я таких не знаю, поэтому и сказать тебе более точно не могу. Это наложение должно было приводить в действие разные силы. Об этой непонятной печати говорили многие, но что интересно, это то, что все были разного мнения о ее форме, размере и даже цвете. Похоже, что «печать» была выполнена из прозрачного белого нефрита и вся испещрена непонятными надписями и символами как с краев, так и со всех сторон, что, по идее, давало возможность совершения огромного количества вариаций возможных оттисков. Надевал он эту «печать» не слишком часто. Никто не замечал, когда она появлялась на гуру и когда она исчезала с его груди. Впрочем, была она на самом деле или нет, толком сказать никто никогда не мог. Это лишь одна из легенд о Георгии Ивановиче. Старшая сестра жены известного издателя Никиты Струве (YMCA-Press), дочь знаменитого священника русской эмиграции во Франции Наталья Ельчанинова рассказывала мне, что, разговаривая с женщиной, Георгий Иванович мог за несколько минут довести ее до любого состояния, включая то, что она называла по-французски tous ses états.

 

— Это то, о чем я думаю? Оргазм?

 

— Да-да.

 

— Ничего себе…

 

— Еще все говорят, что он бредил Россией, но, по его словам, остался за границей, чтобы России помогать. Что это обозначает, не очень понятно, но многие считали на полном серьезе, что это он приложил руку к победе Сталина в войне с нацистами. Каждый раз, когда кто-то из известных людей приезжал с родины, он обязательно встречался с ним и расспрашивал, расспрашивал. Многих просил что-то сделать для него в России. Характерно (опять по слухам, естественно), что после таких разговоров люди или помнили каждое слово диалога, или не помнили вообще ничего. Забыл сказать: на занятиях не разрешено было ничего записывать.

 

— Почему?

 

— Не знаю. Таково было требование Учителя. Вот почему на следующий день все помнили разное…

 

— Да, интересная личность. Последний вопрос: если его двоюродный брат — масон, учение или теория Гурджиева имеет отношение к масонству?

 

— Отвечаю, и идем спать, хорошо? Гурджиев уверял всех, что масонство есть лишь ответвление, секта от его учения, которому, по его словам, больше трех или пяти тысяч лет. Так же, как он считал христианство и магометанство ответвлением от иудаизма. Спим? Полтретьего ночи.

 

— Извини, но еще одна важная вещь. Помнишь, я тебе говорил, что Сталин и Меркуров практически ровесники, тесно общались и дружили, живя в Тифлисе?

 

— Да, помню. И что?

 

— Большинство источников сходится на том, что именно Гурджиев познакомил Сталина с Меркуровым.

 

— Это что-то должно мне сказать?

 

— Не знаю. Я обещал тебя снабжать информацией. Вот, выполняю.

 

Наутро я проснулся с перфорированным сознанием, или, проще говоря, с моральной головной болью, понимая, что все эти рассуждения и воспоминания о Меркурове, Гурджиеве и всем остальном меня безусловно заинтересовали. Однако никакой разгадки таинственной буквы «З» не предвиделось. Эту историю, похоже, надо было забыть. Или хотя бы отложить куда-нибудь в долгий и непроницаемый ящик. Ничего не делать значительно проще, чем что-то созидать. Незыблемая аксиома для большинства людей. Большинства — безусловно. Но не для меня. Выкинуть из головы букву «З» никак не получалось. Вместе с этим чипом в собственном сознании я и прожил следующие три месяца.

 

Сноска № 5.
Гурджиев Георгий Иванович

Еще раз: одна из самых загадочных, если не самая загадочная, личность в истории ХХ века.

 

Философ, основатель (последователь?) собственного учения, о котором говорил, что оно основано более трех тысяч лет назад, а может быть, и больше, гуру, писатель, композитор, духовный наставник, путешественник, автогонщик, мистик.

 

Действительно приходится двоюродным братом близкому другу Сталина, скульптору-монументалисту Сергею Меркурову. Оба уверяли, что происходят из рода Палеологов — правящей династии в Византии. Двоюродных братьев всегда связывали очень дружеские отношения. И это несмотря на то, что через несколько лет после революции Гурджиев эмигрировал.

 

Свободно владел практически всеми европейскими языками и многими азиатскими. До сегодняшнего дня остается загадкой, где и когда он их выучил.

 

В 1890 году, захотев стать священником, в возрасте 24 лет поступил в Тифлисскую православную духовную семинарию, где несколько лет спустя встретил и подружился с юным семинаристом Иосифом Джугашвили. Есть целая история про то, как Гурджиев познакомил будущего товарища Сталина со своим двоюродным братом Сергеем. Будучи младше Гурджиева, Иосиф вполне логично попал под влияние уже тогда далеко не ординарного человека.

 

Оба одновременно бросили Тифлисскую семинарию в 1894 году. Обоих не устраивал христианский подход к жизни, обоим казалось, что такой подход ничего не объяснял и лишь чего-то постоянно требовал. Скорее всего, под воздействием Гурджиева оба приняли решение уйти в революцию. Один — в политическую, другой — в духовную.

 

Путь к «утраченным сакральным знаниям» Гурджиева шел через путешествия и мистику.

 

Турция, Афганистан, Палестина, Тибет, Египет — вот лишь несколько направлений экспедиций Георгия Гурджиева под эгидой созданного им общества «Искатели истины».

 

В своих путешествиях изучал древние религии, включая буддизм и его ответвления, суфизм, каббалу и восточное христианство.

 

В 1912 году в Москве, Петербурге, Киеве и Тифлисе организовал свои кружки, на которых читал лекции о поиске истины. И то и другое (и кружки, и лекции) получило большой резонанс в обществе любителей оккультизма.

 

Можно сказать, вероисповедание под названием «Учение Гурджиева», или «Четвертый путь», предлагало практическое применение, что притягивало многих.

 

Стоимость таких занятий была весьма высока. Но гуру утверждал, что именно оплачивая право познания истины ты можешь ее получить. «Бесплатных навыков не бывает».

 

Интересно, что на занятиях было запрещено что-либо записывать. Выходя из «класса», ученики, собираясь вместе, пытались вспомнить и переложить на бумагу все сказанное учителем. Удивительно, но у всех, кто пробовал вести такие дневники и записи, все получалось по-разному. Несмотря на многочисленные попытки разных групп учеников создать некий дневник занятий, единого конспекта создать никогда не получалось. Каждый помнил только свое. Книги, написанные гуру, являются единственным источником понимания его учения. Если вообще его учение подлежит пониманию и осмыслению.

 

Согласно Гурджиеву, человек не является совершенным существом или даже завершенным. Создатель дал человеку способность развиваться до определенного уровня, дальше он может делать это сам или не делать. В природе человека существует четыре независимых друг от друга функции: двигательная, инстинктивная, эмоцио-нальная и интуитивная.

 

Большей частью человек счастлив, когда находится в подчинении.

 

Ему не надо думать о том, какие решения принимать в дальнейшем. За него принимают решение, и от этого человеку становится легче.

 

Абсолютное подчинение большинства меньшинству есть самая правильная структура общества.

 

«Душа есть только у тех, кто ее заработал сознательным трудом и добровольным страданием».

 

«Очищение возможно через тяжелый труд».

 

«Человек не знает своей сущности, своих природных предпочтений и вкусов. Значит, надо их ему дать».

 

Эти и подобные лозунги появлялись на стенах помещения, где проходили занятия кружков Гурджиева.

 

Несколько лет спустя, в основном с приходом Сталина к власти, в идеологии коммунистической партии появятся слегка препарированные идеи все того же гуру.

 

В 1921 году Гурджиев попадает в Германию. Здесь много его знакомых и бывших учеников немецкого происхождения еще из России.

 

Несмотря на интересные знакомства и встречи, Гурджиев в Германии не остается и переезжает в Париж. Там, в столице Франции, на собранные у учеников деньги он покупает дом в Фонтенбло, где открывает снова свою школу.

 

Неотъемлемой частью учения Гурджиева становятся сакральные танцы и движения. Своего рода ввод в транс.

 

Темным пятном на биографию мага могло лечь его знакомство с Гитлером и нацистами. Действительно, их связям и знакомству есть прямые доказательства. Нацистов, как известно, всегда тянули мистика и оккультизм. Ходили разговоры, что тибетский знак свастики именно по совету Гурджиева поменял направление загнутых концов и они получили направление часовой стрелки. В отличие от тибетского оригинала. Одним из учеников Гурджиева на протяжении многих лет был генерал-полковник пехоты Карл фон Штюлпнагель. В 1944-м был повешен как один из участников заговора против фюрера.

 

В любом случае искаженные идеи учения Гурджиева так или иначе попали теперь уже в нацистскую идеологию.

 

Сам Гурджиев смог сделать так, что связь с нацистами его репутацию вовсе не задела. Даже наоборот, он говорил, что, узнав поглубже всю низость Третьего рейха, Гитлера и нацистов, он делал так, чтобы они пришли к тому концу, к которому они пришли. Ему безоговорочно верили.

 

Много путешествуя после войны по Америке, он не испытывал никаких неудобств по этому поводу. Хотя, как мы знаем, США были одной из стран — победительниц во Второй мировой войне.

 

Его смерть была такой же мистической, как и его жизнь.

 

Где-то в Париже остался архив знаменитого гуру. Впрочем, Наташа Ельчанинова говорила, что ничего особенно интересного в этих бумагах не было.

 

Кружки, изучающие учение Гурджиева, существуют во многих странах до сегодняшнего дня.

 

 

Шестой том «Внуковского архива» «Цирк» приближался к концу. Все фотографии, подписи к ним, записи и записки аккуратно сложены в папки. Теперь настает время дизайнера. Уровень работы предыдущих томов был настолько высоким, что мы не можем делать ничего, что поколебало бы поднятую до предела планку качества каждой следующей книги. После того как тома стали появляться в университетских, музейных, институтских и вообще в библиотеках по всей стране, интерес не только к архиву Орловой и Александрова, но и к истории отечественной культуры вырос прямо у меня на глазах. Просьбы предоставить редкие фотографии, плакаты, афиши и разного сорта артефакты для выставок следовали одна за другой. Французский центр искусств Жоржа Помпиду «Бобур» делал выставку, на которую у меня попросили ни много ни мало 127 фотографий и плакатов. Эрмитаж делал потрясающую экспозицию, посвященную 100-летию революции 1917 года, и, естественно, попросил предоставить им редчайшие фотоматериалы со съемок фильма «Октябрь». Если речь заходит о выставках, посвященных Фаине Раневской или Рине Зеленой, сейчас же раздается звонок с просьбой подобрать соответствующий материал. К юбилею Александрова в его родной Екатеринбург отправил целую папку документов и фотографий. К юбилею Любови Орловой шел нескончаемый поток передач и программ на разных телевизионных каналах. Всем надо было дать что-то такое, чего не было у других.

 

За 12 лет работы над архивом удалось все-таки разобрать и более-менее разобраться в трети из 24 тысяч фотографий, уцелевших во всех передрягах после того, как не стало сначала Орловой, а затем и Александрова. Тяжелейшая работа — определить, где и когда был сделан снимок, по какому поводу (если это, например, прием или торжество), кто запечатлен на фото и кто еще был в этот вечер рядом, но не попал в объектив аппарата. Не делать этого нельзя, иначе это не работа архивариуса. Это что-то другое. Не для адвоката Добровинского.

 

В тот день позвонили с НТВ и попросили сделать подборку фотографий Орловой времен оттепели. Какая-то редакция делала программу, посвященную обласканным сталинским временем звездам и перипетиям их судеб во второй половине 1950-х и 1960-х годах. Я пообещал что-то найти и через два дня честно начал перебирать очередную коробку, тем более что я что-то уже из этой темы там видел.

 

Вот интересная папка. Неделя французских фильмов 17–23 октября 1955 года. Фильмы идут в кинотеатрах «Ударник» и «Художественный». «Тереза Ракен», «Красное и черное», «Беглецы». Шикарный состав гостей: красавица Даниэль Дарье, Дани Робен, любимец публики Жерар Филип, великий французский режиссер Рене Клер. А кто их представляет московской интеллигенции? Конечно, Григорий Васильевич Александров. Здесь же Любовь Петровна Орлова в изумительном платье с меховой накидкой. Настоящая звезда.

Еще интересная подборка фотографий. Международный кинофес-тиваль в Москве 1969 года.

 

Золотые призы фильмам «Серафино» гениального Пьетро Джерми с неподражаемым Челентано в главной роли, «Доживем до понедельника» Ростоцкого с Вячеславом Тихоновым и какому-то кубинскому фильму за то, что он кубинский. Серебряная премия — «Время развлечений» Жака Тати. Великолепная лента. Серия интересных фотографий Орловой и Александрова с режиссером Жаком Тати. Настоящие имя и фамилия Тати — Яков Георгиевич Татищев. Татищевы — то ли графский, то ли княжеский очень древний род. Если мне не изменяет память, он идет прямо от Рюриковичей. Хотя какое это сегодня имеет значение? Несмотря на то что родился во Франции, один из главных французских комедиографов XX века обожал все русское и сносно говорил на языке своих предков, о которых увлеченно рассказывал мне в 1976 году в Париже в своем уютном и довольно скромном кабинете. Его блестящие комедии помнят и смотрят до сих пор. Вот эти две фотографии просто великолепны. Высоченный Тати обнимает миниатюрную Орлову. А здесь Александров и Тати пьют что-то на брудершафт. Снимки, естественно, черно-белые. Эта не подойдет. Какая-то портретно-постановочная фотография. Неинтересно. Механически, чисто случайно, я переворачивал и читал надписи на обратной стороне фотографий. Если они, конечно, там были. На той самой постановочной фотографии как раз была надпись шариковой ручкой: «Прошло ровно тридцать лет. В память о ней». Еще одна загадка, до которой когда-нибудь дойдут руки. Сколько же их таит в себе этот уникальный архив… Когда-нибудь займусь и этой шарадой. Загадку буквы «З», кажется, надо окончательно похоронить. Вздохнув, я сложил обе папки и позвонил редактору НТВ. «Материалы для вас подготовил. Если вам нужно еще и интервью, тоже можно сделать. Давайте согласуем дату и время».

 

 

Через два дня, выходя из такой знакомой мне гостиной Ольги Рейзен, я решил пройтись по одному из самых любимых переулков Москвы. Машину с водителем я отправил на Тверскую, 6, в дом, где я родился и где до сегодняшнего дня, после всех моих приключений в этом богатом на события мире, уцелела одна из двух когда-то принадлежавших нашей семье квартир. Эту часть города я особенно любил и, скорее всего, именно поэтому хорошо знал. Там, за углом, Леонтьевский переулок и, если свернуть направо, будет моя школа. А если повернуть налево — около греческого посольства, сколько я себя помню, находится дом-музей Станиславского. Надо как-нибудь зайти. Помню, в детстве меня зачаровывали прошлое и атмосфера особняка Константина Сергеевича. Метрах в пятидесяти от музея в 1960–1970-х годах в красивом особняке располагалось посольство ГДР. Страны под названием Германская Демократическая Республика уже нет, а здание благополучно стоит до сих пор. Идти же вверх по Брюсову переулку, к бывшей улице Горького, — вообще одно удовольствие. Здесь на каждом шагу неимоверное количество мемориальных досок, с которых можно просто читать историю искусств нашей страны. Справа — когда-то очень привилегированный Дом композиторов, в скверике, напротив старой церквушки, памятник Ростроповичу, рядом — Магомаеву. Очаровательная тихая сохранившая свой великий аромат интеллигентная Москва.

 

В моей квартире на Тверской шел ремонт. Мне надо было взглянуть на то, что там происходит, и после этого отправляться домой. Эту квартиру облюбовала моя дочь для себя, и мне было очень приятно, когда она сказала, что ей здесь, именно здесь, где, кажется, все пропитано воспоминаниями о нашей большой, шумной и такой дружной семье, именно здесь ей хочется жить. Это большое счастье для отца — знать, что твой ребенок сохранит то, что было так дорого тебе, твоим родителям, их родителям и всем друзьям, побывавшим в нашем доме. Правда, это большое счастье.

 

Брюсов переулок, Никитская с консерваторией и памятником Чайковскому (кстати, работы Веры Мухиной) оставались уже позади, когда я подходил к освещенной Тверской.

В это время наглый московский «центровой» жирный кот лениво собирался перейти мне дорогу. Очевидно понимая, что я отрицательно отношусь к его собратьям, пересекающим мне путь, кот остановился, внимательно на меня взглянул и повернул обратно к дому на правой стороне. Я посмотрел коту вслед, и от не-ожиданности меня как будто ударило невидимой, но ощутимой волной. Я прилип взглядом к стене. На меня накатывало пограничное состояние шока и анестезии.

 

Мысли начали атаковать мозг, кружа голову, сознание, одновременно останавливая дыхание, и как будто вдобавок еще били в солнечное сплетение. Мне почему-то захотелось крикнуть толстому коту: Merci, merci, mon ami, но «милый друг» исчез, оставив после себя ощущение нереальности. А был ли кот на самом деле? Или это была судьба в образе кота? Для меня это уже было неважно.

 

В состоянии легкого сумасшествия, достав из кармана, нет, скорее, вырвав из собственного кармана телефон, я позвонил своему верному водителю Игорю. Через пять минут он забрал меня на нечетной стороне Тверской. В автомобиле я, наверное, в десятый раз перечитывал те несколько важнейших для меня строк из интернета. Мы уже мчались в офис, а откуда-то издалека я слышал знакомый баритон водителя: «Александр Андреевич, с вами все в порядке?»

 

Несмотря на поздний час, в офисе работали (еще работали!) четыре человека. Я заметил их только тогда, когда из очередной картонки наконец вытащил три фотографии, которые уже полчаса искал. Только сейчас я осмотрел кабинет и понял, что выгляжу со стороны как настоящий псих. Кругом валялись выкинутые из коробок открытки, снимки, театральные программы, записные книжки и еще Бог знает что. Схватив лупу, я разглядывал то, что мне казалось интересным, совершенно по-идиотски улыбаясь неизвестно кому и зачем, и только в этот момент я услышал нервный шепот Димы, молодого коллеги из соседнего кабинета: «Что с ним? Нервный припадок? Шеф, может, вызовем вам врача?»

 

Устало опустившись в кресло, я покачал головой и каким-то сиплым голосом выдавил из себя: «Все хорошо. Все просто очень-очень хорошо. Посмотрите, пожалуйста, часы работы театрального музея Бахрушина. У меня просто нет сил… Нет, не срочно, музей сегодня уже закрыт. Спасибо».

 

В выходные попасть в закрома музея имени Бахрушина было невозможно.

 

— Вы можете меня так загрузить силовыми упражнениями, чтобы я ни о чем не думал два дня? — задал я вопрос в субботу утром.

 

Максим Конюхов, бывший хоккеист и уже несколько лет мой личный фитнес-тренер, с удивлением на меня посмотрел.

 

— Прямо по-настоящему, по-взрослому? Без нытья и сожаления? А можно спросить, для чего?

 

— Можно. В понедельник с утра я должен попасть в театральный музей. Очень важная история для меня. Два дня буду нервничать. Не хочу. Хочу отвлечься и не думать.

 

Максим ходил на курсы актерского мастерства и мечтал стать профессионалом. У него был безусловный талант, великолепная память и желание совершенствоваться, что в совокупности для теат-рального актера имеет определяющее значение.

 

— Если это для дела, да еще и для театрального, рассчитывайте на меня, — с легкой садистской улыбкой произнес бывший вратарь, и мы начали тренировку.

 

В течение следующих полутора часов я подтягивался, отжимался, качался и делал еще массу всяких ужасных манипуляций со своими мышцами. Однако старинный и один из самых богатых теат-ральных музеев мира из головы выходить никак не собирался. Московский меценат, выходец из старообрядческой семьи Алексей Александрович Бахрушин увековечил свое имя, создав этот потрясающий музей в конце XIX века. Все, что находится в этом собрании, выставить, естественно, невозможно. Но если кто-то хочет узнать или найти какую-либо информацию о прошлых спектаклях на театральных сценах нашей страны, то это только там. Таким «кто-то» на следующей неделе был я сам. В виртуальной игре между моей логикой и не раскрытой никем и никогда тайной нескольких убийств кто-то должен был победить. Мама всегда говорила, что ее сын плохой «проигрыватель». Даже когда еврейская мама ошибается, она все равно права. А тут она не ошибалась. Я действительно не умею проигрывать. И не хочу. Ни проигрывать, ни учиться это делать.

 

Вот почему во вторник, выходя из Ленинской библиотеки, я улыбался сам себе и снующим вокруг меня прохожим. Жаль, что по дороге к машине не было ни одного зеркала. Очень хотелось посмотреть на знакомое лицо в этот момент.

 

 

Мама всегда шутила, что, будучи более-менее знатоком истории кинематографа, я чаще хожу в театр, чем в кино. Мало этого, она еще добавляла, что ее сын верный и «многочисленный» зритель. Многочисленный — это, наверное, от того, что с юности я люблю ходить большой компанией именно в театр. Может, это от магии антрактов или традиционных ужинов после спектаклей, а может быть, от того, что мимолетное ощущение волшебства актерского действия на сцене навсегда исчезнет после того, как опустится занавес. То состояние эйфории хочется сохранить в ощущениях еще нескольких очевидцев и когда-нибудь вместе вспомнить. Иллюзорно? Согласен. Но таков мой характер.

 

Двери и закрома главного театрального музея страны просто так открыться для меня не могли. Вот почему пришлось основательно вооружиться «ключами и отмычками». И Орлова, и Александров, безусловно, были связаны с Мельпоменой. В театре Пролеткульта Сергея Эйзенштейна по-настоящему начиналась карьера Григория Васильевича в искусстве. Любовь Орлова сначала служила в музыкальном театре им. Станиславского и Немировича-Данченко, а потом долгие годы играла на сцене театра им. Моссовета под руководством Юрия Завадского. Дивный состав, надо сказать, собрал под своим крылом Завадский в те годы: Марецкая, Орлова, Раневская, Жженов, Плятт, Тараторкин, Иванов и многие другие. Интересно, что в нашумевшем в тот период спектакле «Странная миссис Сэвидж» главную роль по очереди играли Раневская, Орлова и Марецкая. Театр-легенда.

 

В первом томе «Внуковского архива» приводятся как уникальные фотографии из постановок Пролеткульта, так и ранние успехи на сцене Любови Петровны в музыкальных спектаклях.

 

Эти ключи должны были мне открыть запасники музея.

 

Кроме того, Гриша Александров — младший, продавая мне архив, сказал, что старинный рояль Орловой он никуда так продать и не смог. Люди, с музыкой не связанные, не очень понимают, что хорошо стареют и дорожают исключительно струнные инструменты: скрипки, альты, виолончели. Дека рояля с годами рассыхается и восстановлению не подлежит. Конечно, старый инструмент можно использовать как мебель, но, во-первых, этого надо очень захотеть, а во-вторых, необходимо место для громоздкого предмета на трех ногах.

 

Короче говоря, внук ГВА рояль супруги деда продать не сумел и широким жестом подарил его все тому же театральному музею. По крайней мере, он так объяснил мне его отсутствие на даче своего деда.

 

«Да, конечно, Александр Андреевич, мы вам поможем. С большим удовольствием».

 

«Нет, таких фотографий у нас нет. Вернее, совсем немного. Да, конечно, театральные есть, безусловно. Нельзя сказать, что безумно много. Особенно 1920-е годы, конечно, хромают. Сами понимаете почему. Соцреализм разогнал, а потом и практически уничтожил авангард. Но кое-что, безусловно, есть. Ой! А у вас в первом томе “Внуковского архива” вообще роскошная подборка! “Противогазы”… я даже не представляла, что кто-то сохранил снимки этой постановки. Боже мой… “Мексиканец”. Это все у вас есть? Замечательно. Театр Пролеткульта Эйзенштейна. Теперь понятно, почему вам тот материал нужен. Пролеткульт же был единственным соперником какое-то время. Там еще кроме вашего Александрова недолго служил и Иван Пырьев. И оба стали снимать годы спустя музыкальные комедии. Каково? А еще была такая штука — “ПереТру”, сокращенно от «Передвижная труппа». Ах, вы знали… Ну конечно. Тем более. С вами неинтересно. Ой, простите, наоборот. С вами безумно интересно».

 

«Сейчас принесу. Вам с какого периода? С января 1924-го? Прямо с самого начала и до последней постановки? Хорошо, безусловно. Программки тоже? Только там, где фотографии? Хорошо, что хоть кому-то это снова интересно. Остановите кого угодно на улице и спросите хоть про нее, хоть про ее мужа. Сегодня никто ничего не знает и знать не хочет». «Вот. Только, пожалуйста, аккуратней, я вас прошу».

 

Да, семейных фотографий почти нет. Несколько портретов. Рукописи. Безусловно, интересно, но у меня иная цель изучения этих папок.

 

Еще давным-давно меня учили старики смотреть любое уголовное дело с конца. Сначала надо прочесть выводы, понять, что и как хотел следователь или прокурор написать в конце. А уже потом читать все с самого начала.

 

Здесь было почти то же самое.

 

Мне надо отслеживать все, что связывает фотографию Любови Петровны Орловой летом 1969 года на Московском международном кинофестивале с тем чем-то (хотя более-менее понятно, чем) за 30 лет до этого. Нет, скорее, не так, за 30–40 лет до этого. Ну хорошо, за 45. Максимум. Именно на этот период и приходится, по всей видимости, ответ на шараду «Z/З». Именно в такой последовательности букв, кстати.

 

Очки, перчатки, лупа, блокнот, ручка.

 

Полтора часа в день. С дорогой и всеми сопутствующими делами в музее — три.

 

Четвертое посещение Бахрушинского собрания… Жалко, что я не могу в музее ни закричать от счастья, ни открыть бутылку шампанского. Хотя зачем она мне нужна? Я все равно не пью. А отметить? Можно и чаем с пирожным. Похоже, что я на верном пути.

 

«А есть какая-нибудь дополнительная информация, связанная с этим спектаклем?»

 

«Да, конечно. Есть целая папка воспоминаний как современников, так и самих актеров. Кроме того, рецензии на спектакль. Сначала вот эти. Потом, сами понимаете, другие. Отдельно собрана подборка по знаменательному вечеру. Здесь и фото, и некоторые интервью. Это сейчас мы с вами перелистываем спокойно фотографии и газетные вырезки. А представьте, что было тогда?»

 

Я представил.

 

Теперь надо было связаться с Парижем. Мне нужны были Натали Розан или ее дети. Анна и Иван.

 

Это была единственная ниточка, за которую можно было попробовать потянуть. Других я не видел.

 

О Натали Розан, в девичестве Ельчаниновой, я уже писал.

 

Вообще, история этой семьи весьма любопытна.

 

Оторванные от родины, люди любой эмиграции обычно делятся на группировки и некие кланы. Они ругаются друг с другом, обвиняют в том, что что-то произошло из-за тех и не произошло из-за других. Так как эта ругань имеет повсеместный характер, то к данному явлению надо относиться спокойно. Так было, и это по-человечески понятно и нормально. Однако в послереволюционной, так называемой первой волне эмиграции из Советской России был один человек, о котором никто никогда не сказал плохого слова. Даже удивительно. По крайней мере, я ничего такого не слышал, общаясь с тремя поколениями эмигрантов во Франции. Блестящий офицер, набожный человек Александр Викторович Ельчанинов окончил исторический факультет Петербургского университета, где изучал богословие. В дальнейшем судьба занесла его в Тифлис, где он женился на очень красивой барышне — княжне Тамаре Левандовской, ну а уже потом Белая армия, Франция, Ницца.

 

Там, на Лазурном берегу, в 1925 году был помазан в православные священники и возглавил местный собор. В браке трое детей: Наталья, Кирилл и Маша.

 

Отец Александр пользовался неограниченным уважением и авторитетом в эмиграции и в 1934 году был переведен в главную точку притяжения русско-православной Франции — Александро-Невский собор на улице Дарю в Париже. Прослужил он там всего неделю и, заразившись чем-то, скоропостижно скончался.

 

Его супруга, как я уже писал, была выходцем из очень состоятельной семьи русских дворян, проживавших в Тифлисе. Именно там происходило ее знакомство и дружба с местными знаменитостями, включая, кстати, и внука Николая I, великого князя Николая Николаевича, сосланного царем куда подальше от столицы империи. Дом Левандовских был по-кавказски открыт и по-русски гостеприимен. Молодая супруга была довольно талантливым художником, но увлекалась еще и мистикой. Впрочем, это было весьма модным занятием в предреволюционной стране.

 

Во Франции Тамара Ельчанинова писала иконы, воспитывала троих детей и после кончины супруга замуж никогда не вышла.

 

Ее сын Кирилл Александрович Ельчанинов, живя во Франции, частично пошел по стопам своего отца, получив богословское образование, и всю свою жизнь посвятил помощи православным как в эмиграции, так и в Советском Союзе.

 

Младшая дочь отца Александра Мария вышла замуж за Никиту Струве, переводчика, публициста, человека, который долгие годы возглавлял, может быть, самое крупное зарубежное русскоязычное издательство YMCA-Press. Семья Струве — еще один беспрекословный авторитет эмиграции.

 

Однако в моей истории меня больше всего интересовала главная любимица Тамары и знаменитого священника — их дочь Наташа Розан (урожденная Ельчанинова).

 

Наташа в конце 1940-х годов влюбилась во французского предпринимателя Жана Розана и, как ни переживали родственники, все-таки вышла замуж за чужеродный для православного круга элемент. В браке родилось двое детей. Дочь Анна, по-местному Анн, и сын Жан, по-русски Иван. Оба по фамилии Розан. Французский муж все-таки настоял хотя бы на чем-то.

 

В Париже моя мама часто виделась с Наташей, которая, кстати, меня очень любила. Может быть, поэтому мама с ней и общалась. А я, в свою очередь, дружил с Иваном и на протяжении нескольких лет встречался с Анной. Должны были пожениться. Но что-то не получилось… Бывает. Я даже знаю почему. Но сейчас речь не об этом. Мама Ани очень симпатично, на старый манер, называла меня «друг дома». По-моему, мило. Мне нравилось.

 

Как-то раз за ужином Наташа рассказывала нам, что после кончины отца Александра, а спустя много десятков лет и его супруги Тамары в наследство детям оставили в основном фотографии и семейный архив. Да, и еще два десятка икон. Иконы достались Кириллу и Маше. Большая часть архива — Наталье. Вот он меня сейчас и интересовал. Очень. Кажется, я становлюсь настоящим архивариусом… А что делать?

 

Дозвониться ни по одному известному мне телефону в Париже я не сумел. Кажется, придется лететь, тем более что приближается мамина годовщина.

 

Через несколько дней я с прискорбием смотрел на свой когда-то такой любимый Париж.

Грязные улицы, картонные коробки — «дома африканских пришельцев», вонь от нечистот, полчища крыс, а главное — двигающаяся толпа вместо былой роскоши была одета в какие-то старые лохмотья. Озлобленные люди, боясь быть уличенными в расизме или, в лучшем случае, отсутствии толерантности, не могли даже сделать замечание эмигрантам или хотя бы высказать свое негодование по поводу испражняющихся на улице дикарей. Куда делись парижский лоск и саркастическая улыбка ментального превосходства галлов? Cauchemar — обрусевшее французское слово. Кошмар, короче говоря.

 

Некогда шикарная рю Паси в шестнадцатом районе столицы Франции была теперь мне знакома только домами. Когда-то в этом районе находились дорогие бутики и даже три русских ресторана. Здесь селились некоторые состоятельные эмигранты, на свое счастье вовремя покинувшие страну большевиков.

 

«Мадам Натали Розан. Да, конечно. Но она умерла несколько лет назад. А дети квартиру продали. Нет, где живут дети, я не знаю. Простите, месье, я занята. Мне надо вынести мусор».

 

Помочь консьержке в этом действии, как и она мне в моем ро-зыске, я не мог и, скорее всего, навсегда покинул некогда очень знакомый дом.

 

Через два дня местный частный детектив, «отработав» гонорар в три тысячи евро, торжественно сообщил мне, что Никита Струве, его супруга Мария, а также Кирилл Ельчанинов скончались не так давно. Про Анн и Жана Розан он никакую информацию не нашел. Но если я дам еще десять тысяч, то еще пару дней поищет.

 

«Грустно все это», — подумал я, решив, что в оставшиеся пару дней увижу старых приятелей и пару антикварных магазинов на «Блошином рынке», тем самым подведя итог своей не совсем удавшейся поездке. Впрочем, самое главное я сделал, побывав у мамы. Посадил новые цветы, поговорил мысленно с подарившей мне жизнь женщиной и уехал в гостиницу. В баре я заказал порцию вишневки. Единственный алкогольный напиток, рюмку которого мама могла выпить раз в год — на Хануку. И то, когда бывало холодно. Гены — великая вещь, но я пошел чуть дальше. Могу выпить еще одну вишневку на Новый год. Этим традиция семейного пьянства полностью ограничивается.

 

Когда я уплачивал в кассе кладбища деньги за уход за маминым захоронением, служащий рассказал мне, что в прошлом году вандалы побили несколько памятников в еврейском отсеке. Часть кладбища, где похоронена мама, осталась невредимой. Полиция сделала вид, что усиленно кого-то ищет, но через полчаса усиленной работы немного устала, закрыв дело за невозможностью дальнейшего поиска виновных.

Стоп… одну минутку. Как тут не поверить в мистику? Я же мог в баре заказать минеральную воду, мог взять чашку кофе, а я попросил рюмку вишневки. Как мама…

 

Мысль быстро полетела дальше. А где же похоронена Наташа Розан? Конечно, в семейном склепе вместе со своими родителями. На русском кладбище под Парижем Сент-Женевьев-де-Буа. Недалеко от Ивана Бунина, Бенуа, Нуреева и других великих имен. Кто-то же должен оплачивать содержание могил. Там наверняка есть телефоны Ивана и Ани, вернее, Жана и Анн Розан. Завтра же буду там. Последний шанс. Нельзя не использовать.

«Мама, мамочка! Спасибо тебе. Тебе и твоей вишневке».

 

…Служитель в форме внимательно посмотрел на меня, потом на мои 100 евро в левой руке и довольно тихо сказал: «Да, захоронение Ельчаниновых есть. Но ни Анн Розан, ни Жан Розан своих телефонов не оставляли. Здесь другой человек».

 

Сто евро тихонько вынулись из моих пальцев.

 

«Кто это? Я имею в виду не только имя, но и телефон». В пальцах возникла бумажка в 50 евро.

 

«Экономите на родных, месье? Вы православный, как они все здесь?»

 

«Нет, я не православный. И Моссад не разрешил мне тратить на вас больше 150 евро. Сожалею. Придется все сказать за эти деньги. Я, конечно, могу дать еще 100, но это будет уже на ваш памятник. Тем более что вы работаете в правильном месте».

 

Служащий вздохнул и написал что-то на белом квадратном листочке. Я взглянул на написанные слова, ахнул про себя, разжал ладонь, выпустив на письменный стол вымогателя купюру в 20 евро вместо 50, и вышел из кладбищенского бюро. Не люблю наглых людей…

 

Оставив цветы на могиле Наташи, я в сомнамбулическом состоянии плюхнулся на заднее сиденье поджидавшей меня машины и еще раз тупо уставился в листочек. Это было что-то выходящее за рамки моего понимания. На листочке корявым почерком жадного служащего были написаны фамилия, имя и телефон моей родной кузины Рашель Рапопорт. Откуда она здесь взялась и почему именно она следит за могилой Наташи Ельчаниновой, я не мог представить себе ни под каким углом. Это была мистика. Еще раз какая-то очередная, не объяснимая никакой логикой мистика. По крайней мере, для меня на тот момент это было так.

 

Услужливый портье гостиницы Ritz сообщил мне, что в баре меня ждет некая мадам.

 

«Быстро доехала», — подумал я и зашел в известный по многим фильмам бар отеля. Бар был почти пустой.

 

RR (Rolls Royce — так с детства звали мою родственницу) развалилась в кресле в темных очках именно на том месте, где в фильме «Как украсть миллион» сидела также в солнечных очках обожаемая мной и всем остальным миром великолепная Одри Хепберн.

 

— Почему ты не позвонил раньше?

 

— Ролсройсик, дорогая моя, ты не поверишь…

 

— Не поверю. Даже когда ты мне в детстве объяснялся в любви, я тоже не верила.

 

— …ты не поверишь, я собирался звонить тебе сегодня. И позвонил. Как ты?

 

— По-моему, последний раз мы виделись до этой идиотской пандемии ковида. Точно?

 

— Да, ты права. И все-таки, как ты?

 

— Как я? Ты что, не видишь, как все деградирует? Я хочу куда-нибудь переехать. Не могу больше видеть наш с тобой город почти в руинах. Теперь мэрия решила, что крыс нельзя уничтожать. Им больно, когда их травят. А то, что они разносят заразу, — это нормально. Полно шикарных ресторанов закрылось из-за антисанитарии. Леон ушел с работы и думает, как продать квартиру и переехать куда-нибудь из этой страны. Я же не брошу мужа на старости лет. Поеду с ним. Ты был в Эмиратах?

 

— Был. Мне не нравится. Приезжайте или, вернее, переезжайте в Москву. Я помогу.

 

— Ты же знаешь, что я плохо говорю на русском. А Леон вообще никак. Что мы будем там делать?

 

— Жить нормальной жизнью. Ладно, поговорим потом. Меня волнует сейчас другое. Какое отношение ты имеешь к могиле Наташи Розан?

 

— Ты был у нее на кладбище? Что я спрашиваю… Конечно, был, если задаешь мне такой вопрос. Я оплачиваю уход за могилой по просьбе Анн.

 

— Что?! Не понял. А почему не она сама?

 

— Ты ничего не знаешь… Да, правда, она просила не говорить тебе как можно дольше. После того как из этого мира ушла Наташа, Иван прожил чуть больше полутора лет и умер. Инфаркт. Анн пережила брата на несколько месяцев. Рак. Все ужасно, но в течение двух лет семьи Розан не стало. Незадолго до того, как попасть в больницу, Анн позвонила мне. Как ты знаешь, ни у нее, ни у Жана не было детей. Она оставила мне какие-то средства, чтобы я следила за могилой матери, ее и Жана. Оба похоронены в местечке Во-де-Пюи. В Бургундии, там, где у Ивана был дом. Помнишь, они назвали его шато Розан? Анн получила его после того, как брата не стало, но так в наследство вступить официально и не успела. Очаровательное местечко было. Огромный сад, старинный камин. Да что я тебе рассказываю, старая дура! Мы там были вместе сто раз. Помню, как мы с тобой ходили в булочную за круассанами с утра и я мечтала, что мы в один день сыграем свадьбу. Ты с Анн и я с Жаном… Ты еще шутил, что на венчание в церковь пойдут Анн с братом, а мы на хупу с тобой вдвоем в синагогу. Сколько нам было? Тебе двадцать, а мне девятнадцать?

 

— Ужасно. Я ничего не знал. Собирался ей звонить… такая молодая.

 

— Да. Никто не мог ничего сделать. Не хочу вспоминать подробности. Поверь, и мне, и всем друзьям было безумно тяжело. Ее улыбка до сих пор мне снится. Ты же нас когда-то в юности сам и познакомил. Помнишь?

 

— Конечно, помню. Скажи, у тебя остались фотографии?

 

— Да, и даже целый конверт ваших совместных фото для тебя. Я все тебе завтра принесу.

 

— Спасибо, моя хорошая. А ты не знаешь, что стало с архивом Наташи?

 

— Знаю, конечно. Там не только архив Наташи. Мне достался еще архив бабушки Тамары, который ее дочь так бережно хранила. Семейные фото, аж до революции из Петербурга и Тифлиса. Все реликвии я передала Струве. Фото Ани и Жана частично оставила себе. Ты знаешь, мне когда-то он очень нравился. Какие же мы были молодые, шальные, смешные и красивые. Ты помнишь? Вижу, что помнишь. Ну, обними уже свою кузину. Вот теперь я тебя чувствую. Мой Сашка… Что там еще было… Был небольшой архив Гурджиева. Бабушка Тамара была его обожаемой ученицей. Что в Грузии, что во Франции. Не знаю, Наташа тебе говорила или нет. Архив так себе. Ничего особенного. Какие-то муторные записки. Немного. Штук восемь-десять. И еще где-то 120 с чем-то писем, адресованных ему от разных людей. Со всего света. Кстати, много из России.

 

— Это все у тебя? — Мой голос предательски дрогнул. Я прилетел в Париж именно за этим. Много лет назад Наташа Розан-Ельчанинова рассказывала мне об архиве знаменитого гуру. Почему мне тогда это не было интересно? Наверное, потому что в эти годы я больше интересовался ее дочерью. — Извини, и что стало с этими письмами? Ну, и с записками?

 

— Как мне завещала Анн, я все аккуратно рассортировала, сложила и направила запрос в парижскую школу этого самого Гурджиева. Они очень благодарили. До сих пор, правда, выясняют, где и у кого этот архив должен храниться. Для них это какая-то реликвия, и, по-моему, за него началась небольшая возня. Короче говоря, там все переругались друг с другом. Особенно их интересуют его записки. Я жду от них официальное письмо. Как-никак, слово, которое дала своей подруге, надо держать. А что? Почему ты занервничал?

 

— Мне необходимо их прочесть для работы. Неважно, долго рассказывать. Очень нужно.

 

— Тебе нужны оригиналы или копии?

 

— Все равно. Тексты — это самое главное. Не факт, что я там что-то найду. Понимаешь, в одном важном деле, которым приходится заниматься, не хватает небольшой информации. Поискать кое-что в его архиве — это последний шанс.

 

— Если тебе нужны только тексты, я принесу тебе все копии завтра. Возьми, читай, изучай. Я же делала опись всего того, что по просьбе Анн должна передать. Да что с тобой?! Не сходи с ума и перестань меня тискать! Ты меня так не обнимал, когда нам было по двадцать. Можешь уже успокоиться? Мы на людях, наконец… Хорошо, хорошо, поедем сейчас.

 

 

— А почему в записных телефонных книжках ни у Орловой, ни у Александрова не было ее номера телефона?

 

— Все очень просто. Это первое, что я понял тогда, в пятницу, в Брюсовом переулке. Если бы я догадался об этом раньше, то не потерял бы столько времени. Ну ничего. «Лучше поздно, чем никому», — сказала старая дева, идя на танцы. Все расскажу по порядку. 

У нас еще два часа свободного времени. Кофе? Чай?

 

Владимир Бершадер поудобней устроился в кресле и налил себе лимончелло.

 

— Кофе был бы в самый раз. Рассказывай. Не томи.

 

— Давай договоримся. История настолько многогранна и сложна, что ты меня перебиваешь на любом этапе и, не стесняясь, задаешь вопрос.

 

— Перебиваю. Принято безоговорочно. Начинай.

 

— В тот вечер в Брюсовом переулке я совершенно не думал о букве «З». Вот уже несколько недель я сживался с мыслью о том, что эта тайна не то что неразрешима, нет, конечно, все тайны когда-то раскрываются, просто рано или поздно что-то, с ней связанное, должно выплыть на свет, и тогда все сложится. Этим чем-то, выплывающим на свет, оказался кот, который наглым образом намеревался перейти мне дорогу в Брюсовом переулке неподалеку от Тверской улицы. Я повернул голову ему вслед, увидел мемориальную доску и все сразу понял. Это я сейчас говорю, что все сразу понял, а в действительности я стоял, покачиваясь от увиденного и осознанного, минут двадцать. Все дальнейшие шаги только подтверждали мою версию, укрепляя ее новыми и новыми доказательствами. Честно говоря, я никогда не думал, что загадка буквы «З» или «Z» каким-то образом связана с убийствами, расстрелами нескольких человек и безвременной кончиной от инфаркта (а скорее, от страха) главного и очень талантливого скульптора Сталина и его эпохи товарища Меркурова. Но начну сначала. Итак, в связи с тем, что мы имеем дело с театром, — акт первый. 1922 год, действие происходит в Париже и Москве.

 

— 1922 год? Что там случилось? По-моему, это довольно далеко по времени от загадок «Внуковского архива». Не находишь? Кроме того, в 1922 году архива еще не было и в помине.

 

— Что случилось в 1922-м — хороший и важный вопрос. Прошу немного терпения. Если не объяснить ситуацию и не вспомнить некоторые события в этих двух столицах, сломается вся конструкция логической цепочки. Буду называть исключительно моменты истории, важные, даже, я бы сказал, ключевые для всех действующих лиц, имен которых ты пока даже не подозреваешь. Слушай внимательно и запоминай. Во-первых, упразднили ВЧК.

 

— Это действительно так важно? Если я правильно помню, то вместо ВЧК появилось ГПУ (Главное политическое управление) при Народном комиссариате внутренних дел. Сокращено НКВД.

 

— Безусловно. Но еще важнее для нашей истории другое. Создано Государственное политическое управление при НКВД РСФСР. Вдумайся: карательно-разведывательный орган получил политическое управление. НКВД сыграет огромную роль в нашей запутанной новелле. Но мало этого. Скоро окончательно сформируется так называемый 9-й отдел ГУГБ (Главное управление государственной безопасности) НКВД. Всесильная штука, мой дорогой. Криптоаналитическая надстройка в самой серьезной организации страны, занимающейся защитой секретной информации, шифровкой и дешифровкой плюс еще чем-то очень интересным, но об этом чуть позже вместе с биографией его руководителя. Итак, во главе отдела — четвертое или третье лицо НКВД того времени, некий Глеб Иванович Бокий. Так вот, как я уже сказал, о нем и о его отделе — разговор особый. Наберись терпения. Единственное, что пока запомни, — это то, что он 1879 года рождения. На полгода младше Сталина. Родился в Тифлисе.

 

— Опять твой бывший Тифлис — нынешний Тбилиси? Что-то, мне кажется, этого города становится очень много в твоей истории…

 

— Что поделаешь. Все дороги ведут в Рим. Хотя в нашем случае они все ведут в столицу Грузии, вернее сказать, из нее. Однако продолжим изучение 1922 года. Сталин начинает брать власть в свои руки. В апреле он избран Генеральным секретарем ЦК РКП(б). Такая вот аббревиатура была когда-то. Спроси сегодня на улице у молодежи, что такое РКП(б), я уверен, почти никто не ответит. Расшифрую, хотя ты и так знаешь. Сталин был избран Генеральным секретарем Центрального комитета Российской коммунистической партии большевиков. РКП(б). В конце сентября из России выслали знаменитый философский пароход с деятелями науки и культуры. Скорее всего, им повезло, в 37-м году они бы закончили свою жизнь значительно хуже, чем в эмиграции. Идем дальше. Последнее выступление Ленина на публике. Ну и 30 декабря образован СССР. В московском бомонде главное событие года: госпожа Райх, бывшая жена Сергея Есенина, вышла замуж за звезду первой величины на театральном небосклоне молодой советской республики — за Всеволода Мейерхольда. В столице шутят: сложилась главная немецкая пара сезона.

 

— Как немецкая? Я был уверен, что они евреи.

 

— Никогда в жизни. Потом все расскажу, если тебе интересно.

 

— Расскажи сейчас, потом забудем.

 

— Ее отец Август Райх — сотрудник железной дороги. Немец, естественно. Протестант. Мать — Анна Ивановна Викторова. Русская православная женщина. У великого режиссера тоже все чисто с немецкой кровью. Даже с точки зрения нацистов было бы все в порядке. На самом деле он не Всеволод. Его зовут Карл Казимир Теодор Майергольд. Близко ничего еврейского нет, согласись? Но мы отошли от темы. Еще одно важное событие произошло зимой 1922 года. Образован, а мы с тобой уже слегка касались этого вопроса, итак, еще раз — образован эзотерический кружок, а на самом деле, насколько я понимаю, масонская ложа под названием «Единое трудовое содружество». Один из отцов-основателей — скульптор Меркуров. Ну и на закуску — Есенин и Айседора Дункан едут в Париж. Теперь оставим пока московскую богему жить своей нэпмановской веселой жизнью, упиваясь авангардом, фокстротом пополам с чарльстоном и фильмами Чарли Чаплина под аккомпанемент искусных таперов. Переедем в столицу Франции Париж, бывший в ту пору городом света и центром искусств. Там происходит много всякого, но нас интересует только русский круг эмиграции. И прежде всего рестораны.

 

— Ты смеешься? Что, и они играют какую-то роль в твоей истории?

 

— Не поверишь. В какой-то момент — ключевую. К 1922 году в Париже образуется довольно внушительная русская колония. Можно даже сказать, община. Открываются библиотеки, магазины, создаются клубы, люди начинают обживаться на чужбине. Но русская душа хочет простора и страданий. И то и другое дают несколько соединенных компонентов: водка, русские романсы, цыгане, застолье. Налицо огромная потребность в ресторанах-кабаре. Без романса, грусти и слез не может быть ностальгии. А без ностальгии нет русской души.

 

— Ты прав. Я сегодня замечаю у многих ностальгию по Советскому Союзу. Компоненты все те же. Водка, воспоминания, песни. Разница только одна: вместо цыган и романсов про какие-нибудь две гитары за стеной — песни Кобзона, Кристалинской, Магомаева, Хиля, Мулермана и других. А так ничего не поменялось.

 

— Конечно. Причем ностальгия совершенно не зависит от местонахождения человека, от его экономического состояния, морального духа и характера. Совершенно необязательно сегодня уезжать из России, чтобы испытывать чувство ностальгии по Советскому Союзу. Опять отступили от нашей темы. Вернемся в Париж, в 1922 год. Первое крупное заведение, предложившее широкий спектр услуг ресторана и кабаре, открылось как раз в интересующем нас году. На трех этажах расположился уникальный для своего времени концепт под названием «Кавказское шато”». Цыганский хор, смешанный фольклорный хор, мужской хор, струнный оркестр, певцы-солисты. Великолепные повара, отдельные кабинеты на треть-ем этаже, шампанское и реки водки. Очень быстро шато становится центром притяжения той части эмиграции, которая могла себе позволить потратить внушительную сумму денег за один вечер. Ну а в баре можно было взять, к примеру, рюмку сорокаградусной перцовки с пирожком и тоже мило провести какое-то время на высоком табурете, болтая с соседями по стойке или с барменом. Если бы ты захотел увидеть сливки русского общества первой половины 1920-х годов, надо было бы идти в шато. Остальные кабаре-рестораны, предлагавшие музыкальную программу, были меньше по площади и скромнее по репертуару. Хотя и у них мог быть большой успех. В скором времени прямо напротив «Кавказского шато» открылись «Яр», «Тройка», «Русское бистро». Последнее заведение было очень популярно у самих артистов и музыкантов. Они собирались там к двум-трем часам ночи и пели до утра друг для друга. Их фанаты набивались в бистро до предела и обычно с удовольствием оплачивали счета поющих кумиров. Совсем рядом, в укромном тупичке, на месте двух малюсеньких лавочек открылся так называемый духан — кавказский ресторан «Казбек». Вплотную там могли сесть человек двадцать, от силы двадцать пять. Но не больше. «Казбек» пользовался бешеной популярностью у самой изысканной клиентуры Парижа, включая приезжих американцев, а также у местной состоятельной буржуазии. В пространство около входа набивались «роллс-ройсы», и считалось высшим шиком заказать шампанское в машину в ожидании места в заведении. Впрочем, музыканты выходили на улицу и в любую погоду пели для господ в авто. «Русским безумием» называли журналисты район Пигаль, не желающий ни петь, ни говорить по-французски. В общем, наши опять взяли Париж.

 

— Жутко интересно. Но пока я не вижу связи.

 

— Вова, прошу тебя подождать, скоро начнется такое… А пока еще один момент, но уже не ресторанный, а литературный. Осенью 1922 года Маяковский был проездом в столице Франции. Группа поэтов организует большой банкет в его честь. На ужине кто-то, не помню кто, но значения это не имеет, предлагает и создает Илье Здановичу, Сергею Ромову, Борису Боженову группу под названием «Через». Идея этого клуба весьма прозрачна. Речь идет о ведении связей между русскими поэтами Парижа и поэтами в СССР, как дружбу и обмен идеями между группировками советского и западного авангарда. Группа «Через» сотрудничает с московским журналом Маяковского «Левый фронт» («Леф»), пытается завлечь Эренбурга со Шкловским и вообще ведет очень активную жизнь по привлечению приезжих поэтов из Советского Союза. Очень быстро «Через» становится центром литературной и художественной жизни русского Парижа. Ну и еще в 1922 году уже хорошо знакомый нам Гурджиев решает, что настало время снова открыть свою школу. На этот раз под Парижем. Нужны деньги и ученики. Два очень важных для гуру взаимосвязанных компонента. Однако есть некая сложность. Как ты знаешь, в 1922 году интернета еще нет. Где же Гурджиеву найти состоятельных спонсоров и учеников? Как дать знать всем желающим, что скоро откроются двери в закрытый мир мистики и оккультизма? Все очень просто: существует уже знаменитый во всей эмиграции ресторан «Кавказское шато». Надо просто каждый вечер приходить туда, заказывать ужин, здороваться со всеми и рассказывать о своих планах. Гурджиева знают, Гурджиевым интересуются, Гурджиев для многих безумно притягателен. Мало этого, в шато приходят «на Гурджиева». Пожать руку, поговорить, узнать новости. Кого только из российских людей не заносит судьба в вышеназванный ресторан. Пример? Voilà — в смысле, вот, пожалуйста. В 20-х числах июля 1922 года Сергей Есенин в Париже получает свою порцию ностальгии и лечит ее совершенно понятным способом в «Кавказском шато». Там и происходит важнейшее для нашей истории знакомство Гурджиева и Есенина. Они выпивают, братаются и расстаются. Впрочем, этим двум персонажам все подобные манипуляции давались очень легко. У одного был соответствующий нрав и характер, у другого была мистерия, невероятный шарм, профессия и эзотерика. В следующий раз они увиделись там же, но уже в апреле 1923 года, перед отъездом Есенина из Парижа. Этой встрече предшествовали некие события. Дай мне стакан воды, пожалуйста.

 

— С удовольствием. Кофе хочешь?

 

— Будешь делать себе — сделай мне тоже. А я продолжу. Хулиган и лирик Есенин очень хорошо начинает понимать, что «моя поэзия здесь больше не нужна, да и, пожалуй, сам я больше здесь не нужен». За границей, особенно в Америке, Есенина просто прибило то, что для всех он был лишь молодым мужем известнейшей балерины Айседоры Дункан. И все. Какой-то поэт из России. В Париже — практически то же самое. И вдруг… О, чудо! Неизвестный Есенину поэтическо-непонятный клуб «Через» приглашает его на литературный вечер читать стихи. Счастье. Настоящее счастье поэта. Но удар ждал его за день до выступления. Оказалось, что «Через» — просто заискивающий перед Маяковским и перед ненавистным журналом «Леф» червяк, тварь, слизь. Сергей Александрович отказывается от выступления и едет, по свойственной русскому поэту привычке, немного напиться все в то же «Кавказское шато». А куда же еще? Не к французам же идти рязанскому поэту-пацану? Он связывается из гостиницы с Гурджиевым, с которым уже один раз провел отличный вечер и хорошо выпил, или, вернее, хорошо выпил и провел отличный вечер, и они встречаются в этот же день в том же месте, где и познакомились. Слезы, романсы, водка, папиросы. Гурджиев, как самый настоящий конферансье, выводит на сцену ресторана знаменитого российского поэта, и тот читает свои стихи публике. Шквал аплодисментов. Безумный пьяный восторг. Вот он, триумф. А где мой кофе?

 

— Извини, я заслушался.

 

— Конец вечера. Братание. Не забудь, что Гурджиев обладает феноменальной способностью располагать к себе. И вот что происходит в «Кавказском шато» поздней ночью. Великий гуру просит великого поэта взять с собой на родину небольшую вещицу и передать ее двоюродному брату в Москве — известному в стране скульптору Меркурову.

 

— Что это за небольшая вещица?

 

— Ты будешь удивлен. Это и есть главная тайна «Внуковского архива». Многогранная печать из белого нефрита, та, которую Гурджиев непонятным образом приобрел то ли в таинственных монастырях Азии, где он побывал, то ли на Тибете. Это та самая печать, которую он время от времени надевал на своих ритуальных занятиях. Расскажу тебе немного об этой печати. Это некие две окружности, как я тебе уже говорил, из чистейшего и прозрачного белого нефрита. Представь себе две баранки, одна с другой связанные шелковым шнурком. Ободок каждой баранки — печать в виде выпуклых знаков. Кроме того, каждая сторона окружностей испещрена какими-то символами. Если ты ставишь оттиск, прокатывая, скажем, один сантиметр ободка, то сверху ты можешь поставить оттиск другой части или другим кружком. Совокупность полученных рисунков дает что-то космическое. Не спрашивай меня что — я понятия не имею. Однако, согласно словам того же Гурджиева, это печать огромной власти. То ли над миром, людьми и космосом, то ли над чем-то еще — повторяю, это все надлежит еще выяснить и узнать. А вот про свойства белого нефрита мне удалось установить довольно много.

 

— Я даже не знал, что существует белый нефрит. Думал, что все ограничивается зеленым или, в крайнем случае, черным. Белый редкий?

 

— Самый редкий. А прозрачный белый — редчайший. Считается, что он вырабатывает у хозяина интуицию, ясновидение, способность быть услышанным, влиять на мысли людей и принимать правильные решения в любой ситуации. В Древнем Китае белый нефрит носили только императоры, некоторая приближенная знать и просветленные монахи. Простые люди не имели права, да и не могли из-за безумной стоимости его носить. Кроме того, считается, что белый нефрит дает понимание мира, помогает увидеть то, что скрыто от обделенного таким сокровищем человека, он наделяет хозяина особой силой и могуществом. Белый нефрит — важнейший элемент для правителей, принимающих определяющие и стратегические решения, влияющих на судьбы людей. У обладателя белого нефрита (считают в Китае) лучше начинает работать мозг, усиливается концентрация, появляется магнетизм. Однако есть и другая сторона медали.

 

— Я так и знал.

 

— В Поднебесной и особенно на Тибете считали, что владелец камня должен использовать его только во благо людей, страны, мира. В противном случае все повернется против него. Но, наверное, самое главное — другое. Обладатель белой драгоценности должен знать о ней все и верить ей.

 

— Эзотерика в чистом виде.

 

— Сто процентов. Для меня все это чистые сказки и небылицы. Но есть же масса людей, убежденных, что это так. И одним из них был как раз Гурджиев. А теперь представь, что творилось в его сознании, когда у него на груди висела всесильная печать из всесильного камня. Это нам с тобой от этого ни холодно ни жарко. А человеку, который верит? Совершенно другая история. Ученики Гурджиева утверждали, что этот нефрит был настолько прозрачен, что принимал цвет одежды человека, на шею которого его надевали. Невероятная вещь…

 

— А зачем тогда он передал эту штуковину Есенину для своего брата? Скульптору нужна была эта печать? Хотя… Точно, я и забыл, что он масон и один из основателей московской ложи.

 

— Не знаю, нужна печать масонам или нет. Все может быть — мы же не можем даже предположить, что там творится в головах высшего масонского сословия, а вообще — не торопись. Масоны оказались вторичны в этой начинающейся драме. Хотя и сыграли свою важную роль. Наберись терпения. Все расскажу, у меня, как ты понимаешь, нет от тебя секретов. Но, честно говоря, направление мысли у тебя абсолютно верное.

— Ум заходит за разум. Продолжай, пожалуйста.

 

— Есенин, какой бы пьяный он в ресторане ни был, должен был задать вопрос, и он задал его. Что это за штуковина? И тут великий мистификатор Гурджиев допускает фатальную, страшную ошибку, приведшую ко многим драмам, смертям, убийствам. Правда, эзотерики, когда узнают эту историю и ошибку Гурджиева, скажут, что, если бы он не ошибся, история мира ХХ века могла бы выглядеть совсем по-другому.

 

— Так что он сказал Есенину, в конце концов?

 

— А все очень просто: «Передай моему двоюродному брату Меркурову, он там у вас теперь главный скульптор и главный масон, это для него. Пусть поиграет». Гурджиев прячет суть и смысл печати от поэта, а также ее предназначение. Есенин забирает эту штуку и в конце концов возвращается на родину. Россия в этот момент, как мы помним, уже Советский Союз. Теперь поговорим о Есенине и его личной жизни.

 

— А это зачем?

 

— Спокойно, Вова. То, что ты сейчас услышишь, очень важно. Начинается второй акт. Итак, Сергей Александрович Есенин вместе с этой белой небольшой штуковиной в чемодане возвращается домой. Как мы знаем, Есенин за свою короткую жизнь был трижды женат. Однако историки, согласно свидетельствам его близких друзей, утверждают, что единственной настоящей любовью поэта была все-таки Зинаида Райх. Даже после их развода, даже после того, как Райх стала чужой женой, выйдя замуж за главного теат-рального режиссера тех лет Всеволода Мейерхольда, Есенин приходил к дверям их квартиры и устраивал пьяные истерики. Но мало этого. Есть масса свидетельств общих знакомых, которые рассказывают, что Есенин и Райх встречались на разных квартирах тет-а-тет. Была ли Зинаида Райх главной женщиной поэта в его жизни? Скорее всего, да. Один из его близких друзей Анатолий Мариенгоф писал: «Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх. Эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, ее — единственную — и любил». На похоронах поэта у нее была истерика. При всех она, как безумная, кричит: «Прощай, моя сказка!» Очень скоро нервы ее подводят, и наступает психический надрыв. Мейерхольд берет лучших врачей и не отходит от обожаемой жены. Кстати, она и вправду была красавицей. Как ни странно, но в нашем расследовании очень важную роль играет одно из лучших стихотворений поэта-имажиниста, посвященное Зинаиде Райх. К важности этого произведения мы еще вернемся, а пока прочти и оцени чувства Есенина в одном из лучших объяснений в любви русской -поэзии.

 

Сноска № 6. Письмо к женщине

 

Сергей Есенин. Письмо к женщине

 

Вы помните,

Вы все, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне.

Вы говорили:

Нам пора расстаться,

Что вас измучила

Моя шальная жизнь,

Что вам пора за дело приниматься,

А мой удел —

Катиться дальше, вниз.

Любимая!

Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,

Что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму —

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Когда кипит морская гладь —

Корабль в плачевном состоянье.

Земля — корабль!

Но кто-то вдруг

За новой жизнью, новой славой

В прямую гущу бурь и вьюг

Ее направил величаво.

Ну кто ж из нас на палубе большой

Не падал, не блевал и не ругался?

Их мало, с опытной душой,

Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я,

Под дикий шум,

Но зрело знающий работу,

Спустился в корабельный трюм,

Чтоб не смотреть людскую рвоту.

Тот трюм был —

Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить

В угаре пьяном.

Любимая!

Я мучил вас,

У вас была тоска

В глазах усталых:

Что я пред вами напоказ

Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,

Что в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь,

Что не пойму,

Куда несет нас рок событий…

Теперь года прошли.

Я в возрасте ином.

И чувствую и мыслю по-иному.

И говорю за праздничным вином:

Хвала и слава рулевому!

Сегодня я

В ударе нежных чувств.

Я вспомнил вашу грустную усталость.

И вот теперь

Я сообщить вам мчусь,

Каков я был

И что со мною сталось!

Любимая!

Сказать приятно мне:

Я избежал паденья с кручи.

Теперь в Советской стороне

Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне…

Я знаю: вы не та —

Живете вы

С серьезным, умным мужем;

Что не нужна вам наша маета,

И сам я вам

Ни капельки не нужен.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей обновленной сени.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

Сергей Есенин.

 

(Окончание следует.)  



Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".