Классный журнал

Алексей
Варламов

Переделкино счастье

Не помню, когда я впервые услышал про Переделкино, но помню, когда и при каких обстоятельствах там очутился. Я заканчивал школу и собирался поступать на экономический факультет МГУ, однако с математикой у меня было неважно, ничего выше тройки не светило, но тут в конце января объявилась старинная знакомая моей матушки, которая готовила абитуру на филфак. Казалось странным менять собственное будущее столь радикально, да и времени оставалось совсем немного, а конкурс на филологию был огромный, однако утешало то, что это все равно университет, единственный в Москве, в котором я мечтал учиться, неважно, на каком факультете. Так посреди учебного года меня присоединили к группе филологически одаренных детей и назначили куратора — красивую светловолосую немного печальную девочку Машу, которая недавно переехала в Москву из новосибирского Академгородка и должна была подтянуть меня по теории литературы. А Машиным дедушкой оказался знаменитый писатель, который однажды пригласил нашу молодую компанию к себе на дачу в Переделкино и долго и интересно рассказывал про Чехова и Толстого, а после подарил свой последний роман «Южноамериканский вариант».

Не скажу, чтобы дача и дедушка с его любовным романом произвели на меня тогда большое впечатление, однако с Машей мы подружились, я частенько приходил в ее громадную квартиру на краю Нескучного сада и слушал толковые объяснения про жанр, композицию, лирического героя, тему, идею, конфликт и прочие литературоведческие премудрости. Про дедушку же моя наставница сказала, что он из Переделкина давно никуда не выезжает, но много лет не может поделить землю со своими соседями — драматургами Ольгой и Александром Лавровыми, которые все время передвигают забор, пишут сценарий для сериала «Следствие ведут знатоки» и дружат с ментами. А еще она сказала, что ей больше нравится его сибирская проза. В отличие от меня Маша была барышня образованная, чуткая, и от нее я узнал множество интересных вещей. Например, про Театр на Таганке, куда невозможно попасть, но надо обязательно это сделать. Про режиссера Андрея Тарковского и фильм «Зеркало», который нигде невозможно посмотреть. И наконец, однажды она дала мне прочитать роман «Доктор Живаго», невероятно меня поразивший. Может быть, потому, что это была первая запрещенная книга, которая попала мне в руки, и я помню, как с опаской, словно бомбу в портфеле, вез ее в метро, а потом тайком от родителей жадно читал, завороженный с самой первой фразы. Образы главных героев, стихи к роману и вся история, с ним связанная, мне еще не известная, но как будто бы угадываемая, — все это было удивительно хорошо.

На вступительных экзаменах Маша провалилась, а я благополучно все сдал, но не потому, что был лучше подготовлен, а потому, что для мальчиков на филфаке был отдельный конкурс. Нам было достаточно набрать семнадцать баллов, а девочкам — не меньше двадцати трех. Однако и судьба у нас была другая. После вручения студенческих билетов всю мужскую часть факультета отправили вместо лекций в колхоз «Клементьево», где мы спасали урожай картошки и на грядках узнавали, что такое фонемы и морфемы и каковы их дифференциальные признаки. А когда вернулись в Москву, нашему курсу устроили встречу со знаменитым писателем Юрием Бондаревым. Он только что выпустил новый роман «Выбор», ныне в отличие от его ранних вещей благополучно забытый, а тогда казавшийся невероятно глубоким, актуальным, острым.

Юрий Васильевич был весьма любезен и, я бы даже не побоялся сказать, либерален. Говоря о генеральном секретаре ЦК КПСС, позволял себе отрывисто называть его по фамилии, в то время как нас на семинарах учили обязательно говорить «Леонид Ильич». Я сидел рядом с нашим полевым бригадиром Лехой Бешеным на самом верхнем ряду поточной аудитории номер девять, и чем дальше, тем больше нравился мне Бондарев, побуждая задать вопрос, который давно не давал мне покоя. И тогда я написал ему записку и передал вперед. Бригадир, по совместительству комсорг курса, хотел, но не успел ее прочитать и внимательно смотрел, как сложенный пополам листок бумаги путешествует вниз по рядам.

— «Почему в СССР не напечатан роман Пастернака? Что в нем не так?» — Бондарев окинул взглядом огромную, битком набитую аудиторию, пытаясь угадать автора возмутительного письма, но еще больше напряглась секретарь парткома — милейшая дама с кафед-ры английского языка. — Поднимите руку, кто читал этот роман! — В писательском голосе послышались командирские нотки.

Ни одна рука не поднялась.

— Я считаю, — произнес Юрий Васильевич торжественно, — что мы совершили большую ошибку, когда в свое время не напечатали «Доктора Живаго».

Аудитория восхищенно замерла.

— И тем самым дали оружие нашему идеологическому врагу, — возвысил он голос. — Надо было тогда же опубликовать, и пусть все увидели бы, какая это слабая книга.
 

— Эх ты! — сказал Бешеный разочарованно. — Лучше бы спросил его, какого хера мы должны в колхозе до белых мух каждый год сидеть.

Он отправился стучать на меня в партком, а я поехал в Переделкино и долго искал могилу Пастернака, пока в сумерках не нашел белесый памятник, возле которого лежали цветы. Сам я про букет не подумал…

Потом бродил по улицам, и мне казалось, что сосны, которые раскачивались над моей головой, были те самые, о которых он сказал, а я выучил наизусть, не прикладывая к тому никаких усилий:

И ветер, жалуясь и плача,

Раскачивает лес и дачу,

Не каждую сосну отдельно,

А полностью все дерева

Со всею далью беспредельной,

Как парусников кузова

На глади бухты корабельной.

Мне было семнадцать лет, я не знал, чего хочу от жизни, к чему стремлюсь, о чем мечтаю, но все мое существо трепетало, и я чувствовал, как люблю человека, который это написал…

Где находится его дача, я спросить постеснялся, да и некого было спрашивать в этот поздний час, и я просто кружил по незнакомым улицам, которые носили имена, вызывающие смутные ассоциации: Погодин, Тренев, Павленко, Вишневский, Серафимович — кто были эти люди? Потом вышел на улицу Горького и удивился: зачем она здесь, если такая же есть в Москве? Свернул на Гоголя, с нее на Лермонтова и пошел во тьме наугад. В домах за высокими заборами зажглись огни, там работали неведомые мне писатели, и чтобы никому из них не мешать, я поспешил на электричку.

Из универа меня не выгнали, ограничившись нравоучительной беседой, и в Переделкине я с той поры долго не бывал. Знакомых у меня там не было, а ездить просто так — какой смысл? Да и потом, мне не хотелось быть там чужим, посторонним. Я должен был что-то сделать, написать, утвердить свое право туда приехать. И только лет пятнадцать спустя, в середине девяностых, когда я впервые напечатался в «Новом мире», главным редактором которого стал Машин дедушка, судьба снова привела меня в эти края.

В Литфонде на Гоголевском бульваре мне выдали путевку в Дом творчества «Переделкино», и мы поехали туда на Новый год с женой и маленьким сыном. Дом творчества, двухэтажный гостиничный корпус, нельзя сказать чтобы лежал в руинах, но выглядел обветшалым. Кому его только не сдавали в аренду и кто только не жил на писательских дачах. Да и сколько их осталось? Мы гуляли по улицам с писательскими именами, а за заборами, где прежде творили советские классики, если не за всеми, то за доброй половиной, шла стройка и шепотом назывались те, кто эту землю купил, выкупил, перекупил, приватизировал, ограбил. Да, жизнь сильно переменилась с той поры, когда я здесь был в прошлый раз. «Доктор Живаго» был давно опубликован и прославлен, на даче Пастернака, куда хотел вселиться Чингиз Айтматов, но его отговорили, открылся музей и милейшие экскурсоводы рассказывали про судьбу гениального советского дачника и про то, как он любил здесь не только писать, но и выращивать картошку и огурцы. Однако поле, о котором писал он в «Гамлете» «жизнь прожить — не поле перейти», было уродливо застроено лихими людьми, и со второго этажа дачи не было видно ничего, кроме безликих заборов.

Называли фамилию Чубайса, Переделкино осваивали чужаки, никакого отношения к литературе не имевшие, они застраивали свободную землю и уничтожали старые и возводили новые дома. Какие-то неожиданно сгорали, другие в одну ночь исчезали. Дачу, где застрелился Фадеев, купил человек, ничего не знавший о его трагической судьбе, а когда узнал, пришел в ужас и оставил дом как есть. Так и стоял он до последнего времени пустой, страшный посреди нового коттеджного поселка. Оставшиеся писатели ругались друг с другом и с трудом сводили концы с концами. В те годы то ли Вознесенский, то ли Карякин рассказывал в каком-то интервью, что у него с соседом — предположим, с Солоухиным — нет и не может быть ничего общего, кроме… канализации, которая заставляет их договариваться, не-смотря на все высокие разногласия об историческом пути России и роли русской интеллигенции.

Кончился двадцатый век и наступил двадцать первый, в Переделкине менялась администрация, появлялись новые насельники, кому-то удавалось приватизировать свои дома, а кто-то навсегда уезжал в Америку, Германию или Бразилию, но продолжал цепляться за ненужные ему дома, однако постепенно все успокоилось. Старое и новое странным образом примирились на древней земле. Даже улицу Горького в Москве переименовали, а здесь все оставили как есть. За железной дорогой вырос огромный микрорайон с высокими домами, и дачное место оказалось зажато среди щупалец мегаполиса, тихие улицы превратились в автомагистрали, и все же переделкинский дух кажется неистребимым.

В выходные дни здесь не протолкнуться, сегодня это одно из самых модных мест в Новой Москве. Добраться сюда ничего не стоит, единственная проблема — найти, где поставить машину, если вы приехали не на электричке. Переделкино — во многом эклектика, но не безвкусица. Больше всего изменился Дом творчества. Туда вложили немало денег, но еще больше любви, и в эти старые стены пришла жизнь. История советской литературы, той самой, относительно которой мы продолжаем яростно спорить, показана здесь в невероятно трогательных бытовых подробностях. Писательские столы, пишущие машинки, шляпы, трости, пиджаки, очки, ручки, чашки, рюмки, банки кофе и чая — все эти детали тогдашней жизни бережно собраны. По поселку толпами бродят экскурсии и благоговейно внимают историям про Бориса Горбатова и Татьяну Окуневскую, взирают на дачу Кассиля, где Симонов написал «Жди меня», дивятся на особняк Катаева и проходят мимо домов, где были арестованы Бабель и Пильняк.

Есть три музея — Чуковского, Пастернака и Окуджавы, а еще галерея Евгения Евтушенко, однако знаменитых писателей здесь жило гораздо больше, и, в сущности, музей можно сделать из каждой дачи, но какой в этом смысл? Переделкино полнится слухами, и никто не знает, что его ждет дальше. Я поселился здесь три года назад в домике на самом краю поселка над речкой Самаринкой. Она вытекает из Самаринского пруда, и круглый год до меня доносится шум водопада, счастливо заглушая поток машин. Рядом находится магазин, цены в котором зашкаливают, но тем не менее багеты за пятьсот рублей народ сметает. За речкой — ресторан, и с ранней весны до поздней осени воздух дрожит от звуков восточной музыки, но это, пожалуй, единственный минус здешней жизни. Разве что еще самолеты, которые идут на посадку, да жуткие испанские слизни, у которых в природе нет врагов.

Домик, где я живу, совсем маленький и ничем не примечательный. Это не прекрасные писательские дачи в стиле советского загородного классицизма, которые можно увидеть на улице Серафимовича или Павленко. До меня в этом доме жил Рустам Ибрагимбеков, автор сценария знаменитого фильма «Белое солнце пустыни», но он скорее наезжал, чем жил постоянно. А я живу круглый год и каждый день благословляю судьбу. Переделкино — это счастье. Встаю рано утром, когда на улицах никого нет. Если это весна, лето или осень и у меня есть время, сажусь на велосипед и уезжаю в Мещерский парк, еще одно здешнее чудо, где можно бесконечно катить по извилистым дорожкам, купаться в пруду с холодными ключами или сидеть на лесной поляне в парусиновых креслах и, закинув голову, смотреть в небо. Зимой — лыжи, тропа Абрамовича по дороге к станции Внуково, бассейн в одном из жилых комплексов Ново-Переделкина. Мне нравится ездить отсюда на работу на Тверской бульвар и поздно вечером возвращаться из одной усадьбы в другую. Что еще?

В первый год по примеру Пастернака я вскопал грядку и посадил картошку, однако собрал даже меньше, чем посеял, — далеко мне до моего божества.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".