Классный журнал

Игорь
Мартынов

С дачи не надо

Бежать из мегаполиса, срывая на ходу апломб, отряхивая стрессы урбанизма, сдвигая горизонт, — туда, где расцвел волшебный топинамбур, сосед разлил «мальвазию» и иволги с кошачьим звуком кружат над полдневным гамаком. Ну как тут не воскреснуть — как мера всех вещей, как чистый разум, как поселянин, в конце концов? И если кто‑нибудь протянет гостеприимную рульку, даже в виде холодца, — никому не отказывать. Если стайка сельских инженю, допустим, облепит нас, городских, — мы не ответим негативно, даже утомленные клевом и «мальвазией». А далее — трава меж диких бальзаминов и прочая классика дачной плеромы.

Чем еще дача хороша? Она не только пленэр, но и контекст, ведь это еще Петр придумал раздачу участков земли на границе города, чтоб горожане не разбегались летом по дальним поместьям, а имели свой клочок аркадии прямо под рукой.

Первое литературное применение да-чи — у Пушкина, «Гости съезжались на дачу» (1828). Герои незаконченной повести приезжают на дачу прямо из театра. В гостиной сразу завязывается оживленный разговор. Но хотя все говорят и шутят достаточно свободно, продолжительный tete‑a‑tete замужней женщины с ее поклонником не ускользает от внимания гостей. На даче вы можете уединиться, но -рискуете быть обнаруженными. Герои Пушкина по пути из города за город пересекли важную границу, оставив за ней свою социальную принадлежность. Собрав персонажей «на дачу» и предоставив их самим себе, автор мог особенно не заботиться о соблюдении иерархий. Возможно, именно поэтому на пушкинский отрывок обратит внимание спустя почти полвека Лев Толстой, работая над замыслом «Анны Карениной», истории с адюльтером. Ступив на территорию дачи, вы обретаете свободу от норм и условностей: ситуация, опасная для литературных героев, но очень ценимая авторами. Как тут не упомянуть роман «Доктор Живаго» — любовная линия доктора и Ларисы Антиповой как бы списана с романа самого автора и -Зинаиды Нейгауз, -который -зарождался на летней даче. Так же, как Антипова отказывалась от помощи Живаго, предлагавшего ей дотащить ведра, так же, по воспоминаниям -Зинаиды -Нейгауз, она смущалась, когда Пастернак бросился помогать ей собирать хворост для плиты. Она говорила, что привыкла со всем справляться сама. Переданные ею слова Пастернака о том, что ее кастрюли дышат настоящей поэзией, когда она от рояля без всякого усилия переходит на кухню, очень близко перекликаются с тем, как восхищается Юрий Живаго Антиповой: «Как хорошо все, что она делает. Она читает так, точно это не высшая деятельность человека, а нечто простейшее, доступное животным. Точно она воду носит или чистит картошку».

…Дачный микромир, бывший питательной средой, сценой и приютом для Чехова, Горького, Блока, после революции, упразднившей частную собственность, стал последним оазисом собственности, маскируемой названием «кооперативной» или «личной». На дачи закрывали глаза еще и потому, что они смягчали жилищные проблемы городов, а «государственные дачи» позволяли деликатно обойти неприличный для советской элиты вопрос частной собственности и обеспечить входящих в нее избранных приемлемыми условиями для отдыха:

«Что прошло — то навеки пропало,

Что пропало — навек потерял…

В Переделкине дача стояла,

В даче жил старичок‑генерал».

(Н. Заболоцкий)

А уж когда расцвела брежневская продовольственная программа, с помощью которой государство устранилось от подкормки народа, именно дача, отбросив литературные условности, стала главной кормилицей: и по сию пору не попадалось мне закуски изысканнее тех солнечных патиссонов с тещиной грядки…

Да будут вам еще и книжки, и стихи, и хоровые номера у негасимого мангала. Все будет — это непереводимо. И не переведется.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".