Классный журнал

 

Возможно, мы умирали в Лондоне от чумы. Возможно, обороняли от ирокезов форт на берегу озера Делавэр. Или несли по улицам Парижа камни из стен Бастилии. Очень даже возможно. Я ведь тоже не всё знаю.

 

 

1. 1918-й

 

Ветер пел свою заунывную песню, бросал изредка в стекло пригоршни снежной крупы. Свеча медленно оплывала на столе. Огонек вздрагивал, и по стенам комнаты метались тени.

 

Зина теснее прижалась к Алексу и натянула повыше одеяло.

 

— Замерзла, родная?

 

— Немного.

 

Холодной и голодной выдалась зима восемнадцатого года, и немуд-рено было замерзнуть в нетопленом Петрограде. С домов по приказу новой власти содрали вывески, и на месте огромных золоченых кренделей над булочными, ножниц над портняжными мастерскими, рогов изобилия над бакалейными лавками зияли грязные некрашеные пятна. С прилавков давно исчез хлеб, вернее, осталось два его сорта: «опилки» — рассыпающийся, с твердыми остьями — и «глина» — темный, мокрый, с прозеленью. Топили только в общественных зданиях и комитетах. В квартирах же поселились печки-буржуйки, которым скармливали мебель, подшивки журналов, книги. По улицам ходили матросы в пулеметных лентах, с бешеными глазами. Новая власть изымала излишки: комнат, ценностей, одежды и обуви. Казалось, город полнится неутолимой тоскою и злобой.
 

Друзья и знакомые бежали — кто за границу, кто в деревню. Одни уже уехали, другие собирались в дорогу, третьи намеревались…

 

Бежала и Зина. Неизвестно, какими правдами и неправдами раздобыл Алекс билет на отходящий завтра с Варшавского экспресс до Брюсселя. Поезда курсировали без всякой оглядки на расписание, и уехать обычным путем было невозможно. Сегодня вечером Алекс принес билет и выложил на стол.

 

Увидев этот клочок бумаги, Зина почувствовала, как внутри обрывается что-то. Вся прежняя жизнь сворачивалась в комочек, который можно положить в карман. Вся-вся: и детство, и maman c papa, и юность, и Коктебель, и даже последняя неделя, проведенная с Алексом.

 

— Вот, Зина, — с усилием выговорил он, глядя на билет.

 

— Вижу.

 

— Завтра поезд.

 

— Как — завтра?! — ахнула Зина.

 

Алекс привлек ее к себе, прижал и заговорил куда-то поверх волос:

— Здесь нельзя оставаться, и уехать почти невозможно. Поезда едва ходят. Нужно отправляться завтра, моя хорошая.

 

— Я понимаю. — Зина всхлипнула коротко и подняла голову. — А как же ты? Что будет с тобой? С нами?

 

— Выберусь позже. Выберусь и найду тебя в Брюсселе…

 

Теперь Зина прижималась к Алексу, пытаясь запомнить его всей кожей, впечатать в себя, избыть накатывающий волнами страх.

 

— Мне тревожно, Саша.

 

— Самому неспокойно отпускать тебя одну.

 

— А что, если мы не встретимся? Не найдем друг друга в Бельгии? Или… или не доедем до нее?

 

— Всякое бывает, моя хорошая. — Алекс осторожно потерся носом о Зинин висок. — Всякое… Тогда мы встретимся в следующей жизни.

 

— В следующей жизни, — задумчиво повторила Зина. — Ты все еще веришь в это?

 

— Во что-то же нужно верить.

 

— И мы встретим друг друга жизнь спустя, да?.. — невесело усмехнулась Зина.

 

— Непременно встретим, родная. Встретили же в этой…

 

— То будем… — Слезинки набухли в уголках серых глаз, дрогнули, покатились по щекам. — То будем уже не мы.

 

— Надо собираться, милая.

 

На следующий день Алекс запил. Пил, как свойственно русскому интеллигенту: в черную, запоем, не разбирая с кем, не помня себя и не трезвея. Брел, шатаясь, через мутную простуженную ночь, и ватное небо палило в него картечью снежной крупы в прорези между крышами проходных дворов-колодцев на Старо-Невском.

 

«Дрянь, сиволапая дрянь, быдло», — навязчиво думал Алекс, фокусируя взгляд на нечистых мучнистых рожах высыпавших на улицы города голодранцев. Стрелял бы, своими руками душил бы, резал. Трофейный маузер в кармане драпового мышастого пальто шершавил рукояткой ладонь.

 

Уехать. К чертям отсюда, прочь от этих морд, от этой упившейся беззаконием, кровью и властью банды. Уехать и быть с Зиной. В Брюссель, в Париж, да хоть в Мельбурн или в Буэнос-Айрес. Куда угодно — удрать, унести ноги, не видеть, как разворовывают, как разоряют, насилуют Россию.

 

Он знал, что никуда не уедет. Не давали уехать пулевая рана в предплечье навылет и сабельная через бок к бедру. Не давали ордена Святого Станислава и Святой Анны. Не давало нечто внутри, чему нет названия, саднящее в душе и скребущее когтями по сердцу.

 

Хорунжий Пилипенко пришел заполночь. Прокрался по стылой лестнице с гулкими пролетами на третий этаж. Поскребся в дверь квартиры, оставшейся Алексу от родителей. Оглянувшись, юркнул вовнутрь. Они с Алексом обнялись, несколько секунд стояли, застыв, в прихожей. Затем в нетопленой гостиной уселись за стол.

 

— Генералы Корнилов и Каледин, — сказал Пилипенко, залпом опрокинув в рот до краев наполненный самогоном стакан, — набирают армию на Дону. Только добровольцев, тех, кто желает пострадать за отечество. Нам с вами подобает быть там, поручик.

 

— Я готов.

 

— Прекрасно. Сколько времени вам нужно на сборы?

 

— Нисколько. — Алекс разлил по стаканам остатки самогонной водки. — Я могу выехать хоть сейчас. У меня здесь ничего не осталось. И никого.

 

— А ваша супруга?

 

— Зина… Она успела уехать.

 

С Зиной он познакомился без малого четыре года назад, еще юнкером. После того, как год ее искал. Не зная, кого ищет.

 

— Лет восемнадцати, — говорил Кондратий Фомич, благообразный сухонький старичок с седой эспаньолкой, штатный реставратор при запасниках Эрмитажа. — Невысокая, вам будет, пожалуй, по плечо, голубчик. Белокожая, русоволосая. Глаза… — Смотритель задумался. — Глаза, пожалуй, серые. И родинка на левой щеке, чуть выше уголка губ.

 

— Вы хорошо запомнили? — волновался Алекс. — Ведь больше года прошло…

 

— Хорошо, хорошо, голубчик. У меня память цепкая. Не представилась она, сказала только — из дворян. Усадьба у них, под Санкт-Петербургом. Где вот только, не знаю. А так она долго ходила. Целый месяц, считай. Вот как вы. И всякий раз — сюда.

 

Старик кивнул в угол. Туда, где в пыльном полумраке висела на стене картина. Без подписи художника и без названия.

 

На картине были изображены две пары, взбирающиеся по спиральной, уходящей в небо и заканчивающейся распахнутой дверью винтовой лестнице. Первая пара уже достигла верха и касалась макушками облаков. Вторая преодолела лишь несколько нижних ступеней.

 

Лестница и обе пары снились Алексу по ночам и грезились наяву. С детства. Во сне пары оживали, двигались, разговаривали, до Алекса доносились голоса. Он не распознавал слова, они сливались в один общий, монотонный, душу тянущий звук. Зато он распознавал смысл. Та пара, что наверху, боялась, страшилась того, что за дверью. Те двое, что внизу, были веселы и беспечны.

 

Зачастую картина заставала Алекса врасплох. На классах в гимназии он застывал недвижим и просиживал так, игнорируя происходящее. Ночью просыпался с криком оттого, что ему снилось, как те двое наверху ступили в дверной проем и теперь неотвратимо падают в бездну. Или оттого, что двое внизу внезапно повернули вспять.

 

— Это бывает, — говорил родителям семейный доктор, успокаивающе покачивая плешивым яйцевидным черепом. — Науке подобные случаи хорошо известны, не волнуйтесь. У мальчика богатое воображение, возраст, знаете ли. Ничего страшного, пройдет. Мальчику явно видится картина, возможно, существующая на самом деле. Не исключено, что в детстве он видел ее на репродукции или в музее. Знаете что, обратитесь-ка вы в Академию художеств.

 

В Академию Алекс обратился четыре года спустя — уже после смерти родителей. Оттуда его отправили в Эрмитаж, а затем и в запасники, где уж третий десяток лет служил реставратором старый Кондратий Фомич.

 

— Самое загадочное полотно во всем музее, — сказал тот. — Кому его только ни приписывали. И Джотто, и Мурильо, и Ван Дейку, и Кон-стеблю… А недавно эксперты выяснили, что руку к картине приложили несколько мастеров. И жили они… — Кондратий Фомич наморщил лоб, — даже не то что в разные годы. В разные века они жили, голубчик. Я это и той девушке говорил. Что до вас приходила.

 

— Какой девушке? — изумился Алекс.

 

— Которой эта картина по ночам снилась.

 

Алекс искал ее год. В Шувалово и в Царском селе, в Павловске и в Петергофе, в Стрельне и в Дибунах. Почтари и молочницы, станционные смотрители и сельские околоточные качали отрицательно головами и разводили руками. До тех пор, пока отец Евграфий, священник небольшой церквушки во Всеволожске, не сказал:

— По всему видать, сын мой, Зинаиду Подольскую ты разыскиваешь. Она одна живет, в старом имении, за селением, на отшибе. Отца-то, Панфила Иваныча, давно уже Бог прибрал, а год назад и маменьку. Так что Зинаида Панфиловна у нас сирота.

 

— Спасибо, святой отец, — в пояс поклонился Алекс.

 

— Ступай, сын мой. — Отец Евграфий размашисто перекрестил, кивнул, прощаясь. — Нет, постой. Она… она хорошая, тихая, славная девушка. Теперь ступай.

 

Алекс увез ее вечером, в тот же день, через час после того, как позвал в жены. Через месяц они венчались, а еще через месяц началась война с Германией. Та, которую впоследствии назвали Первая мировая.

 

Вагон мерно покачивался, и все дремалось, припоминалось разное… Стежок, еще стежок, еще… Нитка тянется, скручивается время от времени, норовит свернуться узелком. Нужно следить за нею и сверяться с рисунком, чтобы вовремя сменить цвет. Еще несколько стежков, и придется взять жемчужно-серую нитку… Как облака на картине. Они не вульгарно белые, они сероватые, словно подтаявший снег…

 

— Зина, — в голосе maman тень обреченной укоризны, — ты опять замечталась?..

 

Тут и ответить нечего, только губы легонько сжать, потупиться и улыбнуться краешками рта. Опять замечталась. И что же ей с собой поделать? Что поделать, если неведомая картина снится с детства, даже наяву грезится…

 

С малолетства Зина умиляла родителей страстным интересом к жи-вописи. Девочка без устали готова была разглядывать альбомы, ходить по картинным галереям — как будто искала что-то. В семь лет она заявила: «Хочу рисовать по-настоящему». После непродолжительного совещания Подольские наняли учителя живописи. Отчитываясь об успехах юной ученицы, тот с удивлением отметил, что Зина стремится изобразить нечто, известное ей одной. Так, на первом же занятии девочка попросила мсье Леже научить ее рисовать лестницу…

 

Две пары взбираются по спиральной винтовой лестнице, уходящей в небо и заканчивающейся распахнутой дверью. Первая пара уже наверху, и облака задевают их волосы. Наверху страшно, но они держатся за руки. Вторая пара еще весела — под ногами лишь несколько нижних ступеней.

 

Снова и снова Зине грезилась эта картина. И не было ее ни в альбомах, ни в музеях. И то, что рисовала Зина, выходило не так, неверно. Как-то раз, отчаявшись, она рассказала о картине подруге maman, княгине Бельской.

 

— Деточка, что ты убиваешься так? — заявила та поникшей Зине. — Есть же запасники музеев, может, в них твоя картина и прячется. Ну? Вытрем глаза да составим план визитов?

 

Так Зина оказалась в запасниках Эрмитажа. Объяснила старому реставратору, Кондратию Фомичу, что ищет. Тот оглядел Зину, слегка прищурившись, и предложил следовать за ним. Картина висела на стене. Все было так — и лестница, и дверь, и пары — и немного не так, как во сне. От полотна веяло временем. Не стариной, но идущим, пульсирующим временем, затягивающим внутрь себя.

 

Зина приходила в Эрмитаж целый месяц — пока не случилась беда. Maman внезапно слегла. Осунулась, похудела до восковой прозрачности и беспомощно улыбалась. Через неделю ее не стало.

 

Восемнадцати лет от роду оказаться во всем свете одной — не самое простое для балованной домашней девочки. Выяснилось, что имение дохода почти не приносит, слава Богу, долгов за ним не было. Зина тихо жила в старом доме. Визитов ей почти не наносили, сама она общества соседей не искала. Сменялись времена года, шелестели окружавшие усадьбу тополя, и томило смутное предчувствие: так будет не всегда.

 

В тот день ей с самого утра было радостно, ясно, звонко. Нарядившись в розовое маркизетовое платье, Зина обошла дом. Просвеченные солнцем комнаты, казалось, шептали: «Вот-вот, скоро…» Что именно будет «скоро», Зина не представляла, но под ложечкой посасывало от ожидания.

 

Вечером у ворот усадьбы остановилась пролетка, и старый дворецкий, подавая визитку, сообщил:

— Барышня, вас какой-то субъект спрашивают, на вид из благородных.

 

— Проси, — ответила Зина и только после прочитала на карточке: «Александр Вербицкий».

 

В гостиную вошел молодой человек и застыл, будто пораженный столбняком.

 

— Вы?..

 

Зина кивнула в ответ. Невероятно! Она могла поклясться, что никогда не встречалась с Александром Вербицким, но лицо его было не просто знакомым — родным…

 

Через месяц они обвенчались.

 

— Картина была знаком свыше, — шептала на ухо жениху Зина, прижавшись к нему в тряской пролетке, мчащей молодых в церковь. — Господь послал его для нас двоих.

 

— Была, — согласился Алекс. — Знаком. Но не свыше, родная.

 

— Откуда же?

 

— Мне кажется… — Алекс запнулся. — Знаешь, мне приходилось читать философские труды. Увлекался еще в гимназии. Был среди них один, переведенный с санскрита. Он назывался «Упанишады».

 

— Забавное название, — рассмеялась Зина.

 

— Да, весьма. В отличие от содержания. В «Упанишадах» говорилось об учении, называемом «переселение душ». Вот послушай, эту фразу я заучил наизусть: «Как человек, снимая старые одежды, надевает новые, так и душа входит в новые материальные тела, оставляя старые и бесполезные». Мне кажется, что мы получили знак из прошлого, милая. От тех, чьи души мы унаследовали.

 

Зина отстранилась, посмотрела испуганно.

 

— Неужели ты в это веришь?

 

— И да, — сказал Алекс тихо, — и нет.

 

Вагон был набит до отказа. Каким-то чудом еще сохранился пульмановский лоск, хотя засалился плюш и пообтерлась позолота. Заполнившая вагон потрепанная публика могла похвастаться осанкой и французским выговором, а вот спокойствием — не могла. Мир сошел с ума, сдвинулся с места, и всех их несло, как бумажки по ветру, и в глазах у всякого отражалась растерянность. Иные маскировали ее равнодушием или деловитой суетой, у иных и на это сил не было. У Зины — не было.

 

Случалось, поезд резко останавливался — на несколько минут или часов. Под Локней на запасных путях простояли трое суток. Случалось, взрывался криками — если ловили вора. Случалось, по вагонам шли солдаты, приказывали всем выходить, а там — проверяли документы, багаж, обыскивали. Так вышло и на сей раз — остановка, лязгающая дрожь вдоль состава, шинели, винтовки, крик: «Вылазьте все!»

 

Ранние зимние сумерки укутали станцию и сгрудившихся у вагонов людей. Подошел солдат и крикнул: «В вокзал идите!» Пассажиры двинулись к одноэтажному серому зданию. Внутри тускло-желтым горели лампы и было душно. Пахло мокрым войлоком, табаком и чем-то съестным. К вошедшим приблизился вальяжной походкою дюжий субъект в кожанке — видимо, комиссар.

 

— Ну что, граждане проезжающие, сами ценности сдадите или изымать придется?

 

Пока «граждане проезжающие» роптали, заявляя, что ценностей у них нет, детина прошелся вокруг, оценивающе разглядывая пассажиров. Затем резко схватил за плечо стоявшую с краю Зину.

 

— Пошли!

 

— Куда?

 

— На личный комиссарский досмотр, — осклабился «кожаный».

 

Зину передернуло. Раньше ее не обыскивали — видимо, не походила на особу, везущую ценности.

 

— Пошли-пошли. — Комиссар зашагал вперед, не выпуская Зинино плечо.

 

В полутемном кабинетике стоял огромный стол и зачем-то глобус в углу. Втолкнув Зину внутрь, комиссар прошел к столу, бросив ей: «Раздевайся».

 

Зина сняла шубку и растерянно держала в руках.

 

— Дальше раздевайся.

 

— З-зачем?

 

— З-затем, — передразнил ее комиссар. Стоя у стола, он глядел на Зину с ухмылкой, заложив большие пальцы за ремень. — Давай-давай.

 

— Нет.

 

С комиссара мигом слетела вальяжность. В два шага он подскочил к Зине и схватил за подбородок, больно вдавливая мизинец в шею.

 

— Раздеваться сказано. Кобенишься тут, сучка… — Комиссар тряхнул несколько раз ее голову, потом отбросил Зину от себя.

 

Отлетев, она ударилась о стену затылком и, глядя в белые от ярости глаза, поняла, что до Бельгии не доедет. Комиссар оказался рядом и навис всей тушей над Зиной. Во рту у нее появился солоноватый вкус крови, а перед глазами снова встала картина. Снова Зина видела ее как наяву, в мельчайших деталях. Удар в висок она почувствовала, но ахнула не от боли, а от удивления: у пары, стоящей наверху, были их лица. Ее и Алекса.

 

Когда из-за двери раздался выстрел, пассажиры вздрогнули. Некоторые перекрестились. А один забормотал тихо: «Боже Духов и всякия плоти! Ты твориши…»

 

Разъезд напоролся на красных в десяти километрах от станицы Глубокой. Из-за чудом уцелевшего плетня, окружавшего покинутый горелый хутор, по разъезду дали залп. Зажимая руками простреленную грудь, завалился с коня хорунжий Пилипенко, сполз с седла и рухнул на землю подпоручик Зеленин.

 

— Назад! — вытянув жеребца плетью, крикнул Алекс. — Наза-а-а-ад!

 

Конь встал на дыбы, грудью принял пулю, осел на круп на подломившихся задних ногах. Алекс успел соскочить, рванул из кобуры маузер, зажав в кулаке рукоятку, распластался на земле. Обернулся — остатки разъезда на рысях уходили по полю прочь.

 

— Вот он, гад! — каркнул надтреснутый голос от плетня.

 

Алекс не целясь выстрелил на звук раз, другой, ощерившись, стал отползать. Пуля догнала его, пробила запястье, вышибла из ладони маузер, вторая ужалила в бедро, третья вошла под ребра. Горизонт накренился, расплылся маревом, перед глазами вспух и заклубился багровый туман. Он подхватил Алекса, затянул в себя, закрутил, вышиб из-под него опору.

 

Балансируя на краю затвердевшего вдруг тумана, Алекс увидел под собой лестницу. Она, петляя, уходила из-под ног вниз, в никуда.

 

— Попался, сука! — кричал кто-то надтреснутым голосом от подножия.

 

Это он мне кричит, понял Алекс. Это я попался.

 

Чудом удерживая равновесие на краю тумана, Алекс обернулся.

 

— Зина, — выдохнул он, разглядев тонкую, надломившуюся на последней ступеньке фигурку. — Зиночка.

 

Левой рукой нашарил рукоятку, судорожно зажал в кулаке, последним усилием рванул к виску.

 

— Гнида офицерская! — донеслось с нижних ступеней.

 

Алекс прыгнул вперед, обхватил Зину за талию, удержал, замер с нею в руках.

 

И шагнул в дверной проем.

 

 

2. 1945-й

 

Первый лейтенант военной разведки США Фил Бенсон, подперев кулаками подбородок, задумчиво разглядывал перебежчика. Впрочем, его и перебежчиком-то нельзя было назвать. Бегут к врагу, а США и СССР пока что союзники. Правда, неизвестно, надолго ли: война подходит к концу, и кто знает, как сложатся отношения после капитуляции Германии. Неделю назад солдаты братались у городишки Торгау на Эльбе, однако кто возьмется предсказать, что останется от братства через год. Если не через пару месяцев.

Бенсон кивнул переводчику и приступил к допросу.

 

— Имя, фамилия, возраст, воинское звание.

 

— Петр Андреевич Горюнов, 1918 года рождения, рядовой.

 

— С какой целью вы дезертировали?

 

— Я не дезертировал! — вскинулся Горюнов. — Я… — Он потупился и замолчал.

 

Бенсон подождал, но продолжения не последовало.

 

— Вы дезертировали из идеологических соображений? — помог он допрашиваемому. — Пострадали от советской власти? Имеете подвергшихся репрессиям родственников? Терпели притеснения за свои убеждения?

 

— Послушайте, вы, — русский вскинул голову, — я прошел от Ленинграда до Торгау. Был трижды ранен, контужен, — Горюнов повысил голос, теперь он почти кричал, — всю войну на передовой, у меня восемь боевых наград, понятно вам?! Я не дезертировал, вы не смеете…

 

— Ну-ну, полегче! — прервал Бенсон. — Истерику здесь закатывать не надо. Хорошо, пускай не дезертировали. Вы тайно покинули расположение своего воинского подразделения и явились на территорию дислокации армии Соединенных Штатов. Повторяю вопрос: с какой целью?

 

Перебежчик вновь опустил голову. «Ну, давай, скажи же, что из-за политических убеждений», — мысленно подстегнул русского Бенсон. В этом случае он подаст рапорт по команде, парня отправят в тыл, и у него будет шанс. Иначе же наверняка выдадут союзникам, и тогда…

 

— Я ушел, — сказал Горюнов, не поднимая головы. — Я бежал… Я… — Он внезапно резко выпрямился на стуле, расправил плечи. — У меня есть девушка. Невеста. Она немка, живет в городке Карлсбрюгге, это под Хайделбергом. Я бежал к ней. У меня нет другого выхода, понимаете?! Нету!

 

Бенсон присвистнул, переглянулся с переводчиком.

 

— Как зовут вашу невесту?

 

— Габриэла. Я не знаю ее фамилии.

 

— Что? — Бенсон опешил. — Не знаете фамилии невесты? Сколько раз вы встречались с ней?

 

— Всего раз. В мае сорок первого, за месяц до начала войны.

 

— Вы сумасшедший? Или издеваетесь надо мной?

 

— Ни то, ни другое. — Русский шумно выдохнул. — Мы познакомились в Ленинграде, в запасниках Эрмитажа и провели вместе полчаса. Она была там с туристической группой. Мы почти ничего не успели сказать друг другу, вокруг были люди.

 

— И после этого вы считаете девушку своей невестой?

 

— Да. Считаю.

 

— Чем вы занимались с ней в этих ваших запасниках?

 

— Ничем. Я там работал. Помощником заведующего депозитарием. Мы встретились и поняли, что любим друг друга.

 

— Ничего более идиотского я в жизни не слыхал, — сказал Бенсон ошеломленно. — Значит, за полчаса вы умудрились понять, что любите друг друга? Замечательно. Уведите его! — крикнул лейтенант в закрытую дверь.

 

Сидя под арестом в подвале покинутого жителями беленого двухэтажного дома с черепичной крышей, Петр в который раз вспоминал, как оно было.

 

Как после долгих и бесплодных мытарств его, шестнадцатилетнего, наконец познакомили с дедом Кондратием, склеротичным глухим стариком, бывшим штатным реставратором Эрмитажа.

 

Деду пришлось битых два часа растолковывать, зачем Петр пришел. Еще столько же старик, путая имена и даты, вспоминал нечто затаившееся в подпольях памяти.

 

— Письмо, — выдал наконец дед Кондратий. — Он оставил письмо.

 

— Кто оставил? — не понял Петр. — Какое письмо? Кому?

 

— Поручик, — извлек из себя старик. — Письмо оставил поручик. Я сохранил. В комоде, в верхнем ящике. Возьми.

 

«Сударь или сударыня, — разобрал Петр слова на прохудившемся от времени бумажном листке. — Если вам грезилось по ночам писанное неизвестным мастером и не имеющее названия полотно с изображенной на нем лестницей, то мое послание адресовано вам. В вашей воле поверить мне или же письмо уничтожить…»

 

Далее мелким убористым почерком некто, подписавшийся Александром Вербицким, излагал такие вещи, от которых у Петра поначалу голова пошла кругом. А потом перестала. Он перечитал письмо множество раз, пока не запомнил наизусть. И пока не поверил.

 

Едва окончив школу, Петр устроился работать в запасники Эрмитажа. Мальчиком на побегушках. Друзья смеялись и удивленно пожимали плечами. Неглупый парень, спортивный. Крепкий, уверенный в себе, девчонки заглядываются. Работает музейной крысой на должности для старух и живет анахоретом.

 

Петр не обращал внимания. Он ждал. Ждал, как велел Александр Вербицкий, душу которого он унаследовал, теперь Петр верил в это. Он ждал свою вторую половину. Долгие пять лет.

 

К вечеру сержант Берковиц выдохся. Более идиотского приказа он не получал за всю войну. Найти в городишке на двадцать тысяч жителей девицу по имени Габриэла. По описанию внешности пятилетней давности, составленному явным психом. Среднего роста, каштановые волосы, синие глаза и веснушки на носу.

 

Берковиц со злостью осмотрел очередную постройку: двухэтажный дом с прохудившейся черепичной крышей, в котором проживала одиннадцатая по счету Габриэла. Бранясь про себя, он поднялся на крыльцо и заколотил кулаком в дверь.

 

Открыла девушка лет двадцати пяти.

 

— Фройляйн Вайс?

 

— Да. Слушаю вас. — Одиннадцатая по счету Габриэла внимательно смотрела на сержанта. Ярко-синими глазами.

 

Девушка была среднего роста и заправляла за ухо непослушную каштановую прядь. На маленьком вздернутом носике рассыпались веснушки.

 

«От такой невесты я бы и сам не отказался», — подумал Берковиц, глядя на фройляйн.

— Я должен задать вам несколько вопросов.

 

— Входите. — Девушка посторонилась, пропуская в дом. Указала на кресло: — Присаживайтесь.

 

— Вас зовут Габриэла? — начал Берковиц.

 

— Да, — серьезно кивнула та.

 

— Вы бывали когда-нибудь в Ленинграде?

 

— Да, весной сорок первого.

 

— А точнее?

 

— В мае, за месяц до начала войны, — опустив глаза, вздохнула одиннадцатая Габриэла.

 

— Хорошо… Фройляйн Вайс, знаком ли вам некий Горюнофф?

 

— Как? — переспросила девушка, прищурившись.

 

— Го-рю-нофф, — произнес отчетливо сержант.

 

Подумав с минуту, она покачала головой.

 

— Нет, не знаком.

 

— Вы уверены? Петер Горюнофф, — устало уточнил Берковиц.

 

— Как вы сказали? — Габриэла прижала к щекам ладони. — Петер?!

 

— Именно так. Петер Горюнофф, бывший работник музея, — повторил сержант и увидел, что хорошенькая фройляйн заваливается куда-то вбок.

 

«Рехнуться можно, — думал Берковиц, хлопоча вокруг потерявшей сознание Габриэлы. — Русский псих, похоже, не соврал. Он вообще, похоже, никакой не псих…»

 

— Фройляйн, — сержант усадил пришедшую в себя девушку в кресло, поднес воды, — кем вам приходится Петер Горюнофф?

 

— Это… Это мой жених. Он… — В синих глазах набухли слезы. — Он жив?

 

Берковиц вздохнул. Затем улыбнулся.

 

— Жив и здоров. Еще и ждет вас.

 

 

3. 1997-й

 

Солнце пекло немилосердно, зной забирался под тенниску, выбивал пот, томил. До селения от Бангалора добирались двое суток, и Ленни к концу пути уже проклинал и разбитые чавкающие грязью дороги, и барражирующих настырных мух, и невозмутимо пасущихся священных коров.

 

— Долго еще? — сердито спросил он провожатого.

 

— Совсем недолго, сагиб.

 

Ленни сплюнул в сердцах. За лишние пять-десять долларов малый, наверное, станет называть его магараджей.

 

В селение прибыли к вечеру, когда зной немного спал. Учитель Шивкумар Марас жил в беленом приземистом строении, ничуть не отличающемся от соседних — такого же нищенского вида хибар. Он ждал визитера на пороге, Ленни, ожидавший увидеть ветхого старца, едва не присвистнул от удивления. Учителю было на вид лет сорок, столько же, сколько ему самому.

 

— Я немного говорю по-английски, — сказал учитель Шивкумар, коротко поклонившись. — Прошу вас.

 

Хорошенькое «немного», подумал Ленни, нагнув голову, чтобы не задеть низкую дверную притолоку. Особенно с учетом того, что учитель окончил Оксфорд.

 

— Рассказывайте. — Хозяин уселся прямо на пол, на ветхую плетеную циновку, скрестил ноги, указал гостю на кресло.

 

— Меня зовут Леннарт Бэрд. Я австралиец, живу в Сиднее. Мне рекомендовали вас как…

 

— Это неважно, — прервал учитель. — Я или смогу помочь вам, или нет. Рассказывайте самую суть.

 

— Хорошо. — Ленни почувствовал, как исходящая от хозяина аура властно окутывает его, сковывает движения, едва не прощупывает. — Три года назад я побывал в России. В Санкт-Петербурге. Меня привели туда поиски, на которые я потратил около двадцати лет.

 

— Что вы искали?

 

— Картину. Понимаете, то, что на ней изображено, грезилось мне по ночам. С детства. Я обращался к врачам, потом…

 

— Это неважно. Вы нашли картину?

 

— Да, нашел. На ней была изображена тянущаяся от земли в облака и заканчивающаяся дверью лестница — в точности такая, которую я видел во сне и наяву.

 

— Хорошо. Что вы сделали, когда увидели эту картину?

 

— Я хотел ее купить. У меня есть средства, могу позволить себе довольно многое. Я предлагал за картину миллион. Директору Эрмитажа Пиотровскому, через посредников.

 

— Вам отказали?

 

— Отказали. Зато я купил кое-что другое. Тоже за приличные деньги.

 

Учитель удивленно поднял брови.

 

— Письмо. Взгляните. — Ленни протянул сложенный вдвое лист бумаги. — Это перевод с немецкого. Составлено госпожой Габриэлой Вайс, по мужу Горюновой, в 1982-м, за год до ее смерти, и передано на хранение в Эрмитаж. Адресовано мне. Вернее, не мне, а…

 

— Вам, вам. — Учитель Шивкумар пробежал глазами послание. — Что было дальше?

 

— Я нанял детективов. Сыщиков. Они выяснили, что супруг Горюновой Петер скончался на двадцать пять лет раньше ее от инфаркта в городе Карлсбрюгге, в Германии. И что удивительно…

 

— Это неудивительно, — вновь прервал учитель. — Вы родились в день смерти Петера, не так ли?

 

— Да, так. Более того, существует еще одно письмо, я купил его у наследников Горюновых. Составленное почти восемьдесят лет назад неким Александром Вербицким. Взгляните, это перевод с русского. — Ленни протянул учителю новый лист бумаги.

 

— Вы хотите узнать, насколько правдиво то, что сказано в посланиях, не так ли? И за этим пришли ко мне?

 

— Да, — сказал Ленни твердо. — Вы расскажете мне?

 

— Расскажу. Картина создана художником, одной из ваших прежних сущностей. Для своего времени художник был выдающимся человеком, он сумел сотворить послание самому себе, которое отправил в будущее через века. Мне не впервой сталкиваться с подобным. Один раз это тоже была картина. Другой — статуя. Были также две половины одной монеты, медальон, кинжал, лепнина на стене, даже каменный идол. Неважно. 


 

А важно то, что вам повезло: таких счастливцев считанные единицы на многие и многие миллионы.

 

— Простите. Каких «таких»?

 

— У которых карма настолько сильна, что передается, почти не искажаясь, из поколения в поколение.

 

— Постойте, учитель, — проговорил Ленни ошеломленно. — Вы уверены? Я ведь не помню себя в прежней сущности. Не помню ни Петра, ни Александра, ни тех, кто был до них.

 

— И это тоже неважно. Вы наследовали им. — Учитель пристально посмотрел на Ленни. — Наследовали многие их качества: упорство, решительность, отвагу. И, главное, наследовали еще кое-что.

 

— Вы имеете в виду?..

 

— Да, именно это. Ваша вторая половина родилась в день смерти той женщины, что составила письмо, Габриэлы.

 

— Вы, вы… — Ленни потряс головой. Мысли путались, слова выговаривались с трудом. — Вы хотите сказать?.. Но тогда получается, что ей всего четырнадцать, она еще ребенок. Младше меня на четверть века.

 

— И что же? — Учитель улыбнулся. — Вы женаты?

 

— Нет, и никогда не был. Не мог найти никого, кто бы, ну, вы понимаете…

 

— Понимаю. Так ваша карма заботится о вас. Вы долго ждали. Ничего, подождете еще лет пять, и ваша суженая станет взрослой.

 

— Мне уже почти сорок.

 

— Для кармических связей возраст значения не имеет. Вам попросту предназначено найти ее.

 

— Найти? Легко сказать. Где я буду искать? Кого?

 

— Не знаю. — Учитель Шивкумар пожал плечами. — И как — не знаю. Но ваши предшественники не знали тоже. И это их не остановило.

 

 

4. 2000-й

 

Утром я заплела две косы и шастала по комнате, как молодая скво. Для полной гармонии не хватало только Гойко Митича. Соседки уже разъехались на каникулы, а у меня только вчера закончилась поденщина в универе — летняя практика на кафедре романо-германских. Чай плескался в желтой кружке, за окном неспешно раскалялся день, и хотелось шляться. Я быстренько собралась и глупой газелью поскакала в библиотеку — к ближайшему выходу в интернет. В почтовом ящике ждало письмо — от Ленни.
 

Дома, под Борисовом, с интернетом было не очень. Точнее, его почти не было. В одиннадцатом классе, набравшись наглости, я заявилась в учительскую и попросила: мол, не позволите ли поискать материалы для реферата по истории.

 

— Яночка, в этом интернете черт ногу сломает! Ищи, золотко, если сумеешь, — напутствовала меня завуч.

 

С чертом она, конечно, преувеличила — все было интуитивно понятно. И я начала искать хоть что-нибудь о том, что снилось по ночам, сколько я себя помню.

 

И нашла. Репродукцию картины — с уходящей в облака лестницей, распахнутой дверью и двумя парами на ступеньках. Я смотрела и глазам не верила — так мне и снилось, в мельчайших деталях. На странице была еще статья на пару сотен строк и фотография мужчины лет сорока. Мужчину, удивительно похожего на Питера О’Тула в роли Лоуренса Аравийского, звали Lennart Beard. Надо сказать, к сэру Питеру я всегда относилась с трепетным пиететом.

 

Статья была на английском, и — спасибо прохихиканным урокам — я не поняла в ней ни черта. Пришлось распечатать и взяться за словарь. Когда я худо-бедно перевела текст — волосы едва дыбом не встали. А волосы у меня, между прочим, по самое руками не трогать.

 

Статья оказалась посланием, адресованным… мне. В ней так и говорилось: той, которая видит эту картину во сне. И которая родилась восьмого августа 1983-го. В мой день рождения.

 

Гульки-танцульки отпали сами собой, я засела за учебники и договорилась с «англичанкой» об уроках по вечерам. Мне больше не снилась картина. Ее место занял похожий на Питера О’Тула австралиец. Ленни Бэрд.

 

Через полгода — весной — я решилась. И отправила письмо на указанный в статье адрес электронной почты. Признаться, чувствовала я себя дура дурой: что, если это совпадение или шутка и никакого Ленни Бэрда в помине нет? Ответа ждала, как на иголках, и когда увидела на следующий день в почтовом ящике письмо — руки похолодели от волнения.
 

Летом, окончив школу, я подала документы в минский Иняз, что на улице Захарова, он же государственный лингвистический университет. Поступила легко и с первого сентября оккупировала библиотеку, где был свободный доступ к сети. И — к Ленни…

 

Окна во всю стену — в них заглядывает солнце, и в них же задувает скандалист-ветер, стеллажи с книгами, по углам кадки с пышной зеленью. Уютно. Не смолкает особый библиотечный шум: жужжание компьютеров, шелест книжных страниц, шепот и редкие смешки, шаги. Этот шум напоминает гул, исходящий от пчелиного улья, он не отвлекает.

«Здравствуй, малышка. Соскучился по тебе…» — начиналось письмо. Я и сама соскучилась — за какие-то сутки. Когда библиотека закрывалась, я прощалась с Ленни. А по утрам ждала окончания занятий в универе — чтобы скорее проверить почту. И уже не удивлялась очередным совпадениям: нам нравились одни и те же книги, фильмы, у нас были одинаковые привычки, и фразы можно было заканчивать друг за другом. Вот только…

 

Мы договорились, что встретимся на мое восемнадцатилетие. И чем ближе, тем страшнее мне делалось. А вдруг я ему не понравлюсь? А вдруг Ленни не понравится мне? Он же старше на целых двадцать пять лет. Двадцать пять! Конечно, Ленни всего сорок три. Но мне-то совсем семнадцать. Отменить встречу я уже не могла. Да и не хотела ничего отменять.

 

Самолет коснулся земли и под аплодисменты пассажиров покатил по взлетно-посадочной полосе. Ленни не аплодировал — у него дрожали руки. Да что там — ходуном ходили. А еще кружилась голова, словно у семнадцатилетнего мальчишки перед первым свиданием.

 

Во внутреннем кармане рядом с паспортом лежала австралийская виза, выправленная на гражданку Беларуси Яну Василевич. И еще фотография — тоненькой девочки с белокурыми волосами по пояс, вздернутым носиком и веселыми карими глазами.

 

Визу Ленни купил. Купил в обход всяческих законов и правил, дав через подставных лиц сумасшедшую взятку чиновнику в австралийском МИДе.

 

Яне он о визе не говорил. Перед глазами плясали строки из письма поручика Александра Вербицкого: «Я увез ее в тот же день, через час после того, как позвал в жены». И из письма Габриэлы Горюновой: «За эти полчаса мы поняли, что любим друг друга». Неужели у них с Яной будет то же самое… Или не будет… Ведь у них разница в четверть века, а две предыдущие пары были ровесниками. Виртуальный роман — это одно, в реале все бывает совсем по-другому, уж он-то начитался о подобных случаях.

 

Роман начался сразу после того, как Ленни получил по электронной почте письмо. За три предыдущих года он получил их множество. Издевательских, циничных, глупых, похабных, всяких. Одни отправители советовали лечиться, другие предлагали на них жениться, третьи намекали, что не прочь ему отдаться. Ленни терпел, пробираясь через груды словесного шлака, надеясь, разочаровываясь, злясь. И десятки раз за день проверял почту. Ежедневно, в течение трех лет. Пока наконец не пришло письмо от белорусской школьницы по имени Яна. Ленни понял, что это «она», едва прочитав первые несколько строк. Понял не умом, а тем неведомым внутри, названия чему не знал.

 

Ленни увидел ее первым. В зале прибытия хрупкая девушка со светлыми волосами по пояс, встав на цыпочки, напряженно вглядывалась в лица пассажиров. Через секунду их глаза встретились, у Ленни едва не подломились колени. Превозмогая слабость, на негнущихся ногах он шел к турникету и думал о том, что через какой-нибудь час все решится. И страшился того, что решится скверно.

 

 

5. 2010-й

 

Ночью с седьмого на восьмое августа я почти не спала. А с утра и вовсе затрясло. Кое-как одевшись, я поняла, что накраситься не сумею. Так и поехала в аэропорт бледная, как моль. Вышагивала из стороны в сторону по залу прибытия, пока не объявили рейс из Сиднея. Я встала у входа и даже на цыпочки поднялась, чтобы скорее увидеть Ленни. Увидела. Наши глаза встретились, и я почувствовала, как слабеют ноги. Только успела подумать: «Сейчас упаду!» — как Ленни подхватил меня и прижал к себе. Уткнувшись носом в его плечо, я почувствовала, что вернулась домой…

 

…И проснулась. В окно по-австралийски неспешно вползало солнце, освещая копию картины на стене напротив кровати. Мы дома. Впрочем, с Ленни я везде дома — выгибает ли спину Карлов мост, отбивает ли положенное Биг-Бен, сгущаются ли сладко-пряные марокканские сумерки. О разнице в возрасте я и думать забыла — вместе нам хорошо всегда, и днем, и ночью. Ночью особенно.

 

— Задумалась, родная? — Ленни притянул меня к себе.

 

— Немного. — Я потянулась и прижалась всем телом. — Как же нам повезло встретить друг друга, правда?

 

 

6. 2020-й

 

— Мистер Бэрд, миссис Бэрд, здравствуйте. Проходите, пожалуйста. — Джойс, начальник рекламного отдела сиднейской компании «Web Design, Inc.», протянул Ленни руку, сдержанно поклонился Яне.

 

Худощавые, светловолосые — Бэрды неуловимо походили друг на друга, несмотря на разницу в возрасте. Ленни был клиентом «Web Design, Inc.» почти четверть века. Еще с тех пор, как явился в едва оперившуюся фирму и заказал изготовить ему персональную страницу в стремительно развивающемся чуде двадцатого века — мировой сети, интернете.

 

— Чем могу вам помочь? — поинтересовался Джойс.

 

Бэрды переглянулись. Яна улыбнулась мужу краешками губ, тот чуть заметно кивнул ей.

 

— Мы хотим сделать новый заказ, — сказал Ленни. — Несколько не-обычный. Даже, можно сказать, весьма необычный.

 

— Слушаю вас.

 

— Прежде всего нам понадобятся услуги переводчика. Мы хотим, чтобы слова «картина», «лестница», «две пары» и «сниться» были переведены с английского на все живые языки мира. «Все» означает все поголовно, включая диалекты.

 

— Хмм… Действительно, несколько необычно. Но, думаю, мы сможем вам помочь.

 

— Прекрасно. — Ленни вытянул ноги, откинулся на спинку кресла. — В нашем семейном завещании оговорен следующий пункт. После смерти обоих супругов банк будет выплачивать компании «Web Design» оговоренную сумму денег. Ежемесячно. Взамен наша персональная страница должна всплывать первой строкой в любых поисковиках, на каком бы языке ни производился поиск. Ключевые слова те же: «картина», «лестница», «две пары» и «сниться». Кроме того, компания предоставляет нам электронный адрес и выделяет сотрудника, который ежедневно будет просматривать почту. Этот сотрудник свяжет между собой мужчину, родившегося в день моей смерти, и женщину, родившуюся в день смерти моей жены. На этом функция компании «Web Design» закончится. Внятно ли я изложил?

 

— Вполне, — сказал начальник отдела рекламы ошеломленно. — Вполне внятно. Никогда не сталкивался ни с чем подобным.

 

— Выполнить заказ в ваших силах или нам следует обратиться в другую фирму?

 

— Что вы! — Рекламщик протестующе вскинул ладонь. — Разумеется, мы сделаем это для вас. Я свяжусь с экономистами, они посчитают, сколько будет стоить услуга.

 

Ленни поднялся, протянул руку жене.

 

— Деньги любые, — сказал он. — Сколько бы это ни стоило.

 

Возможно, мы умирали в Лондоне от чумы. Возможно, обороняли от ирокезов форт на берегу озера Делавэр. Или несли по улицам Парижа камни из стен Бастилии. Очень даже возможно. Я ведь тоже не все знаю.   


Опубликовано в журнале  "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".